– Просто образец стиля, – ухмыляюсь я.
Тем временем вызванный лифт прибывает на наш этаж.
Я жестом приглашаю Ирис войти. Потом захожу сам.
– Как вам мой лимузин, мисс?
За нами закрываются двери лифта, и мы начинаем подниматься.
Ирис смотрит по сторонам, фальшиво морща нос.
– Ну, глядя на твой наряд, я ожидала чуть более дорогую машину…
– Ты ожидала тачку дороже лимузина?
– Тачку?! Мы что, во второсортном американском фильме для тинейджеров?
– Нет, глядя на меня, скорее можно подумать, что мы – персонажи из аниме.
– Это там, где маленькие девочки с большими глазами вздрагивают от любого взгляда?
– Нет, это, пожалуй, больше похоже на хентай…
Говоря это, я практически перестаю дышать. И кажется, становлюсь красным, как солнце на японском флаге.
Ирис заливается веселым смехом.
Двери лифта открываются. Мы оказываемся на верхнем этаже и по небольшой лестнице поднимаемся к двери с антипаникой. Мы с Бьянкой научились открывать ее так, чтобы не срабатывала сигнализация: надо просто чем-то заблокировать ручку.
Я использую одно из своих тандзаку с ненаписанным желанием, потом толкаю дверь, и нам открывается ночное небо.
– Вот теперь у нас настоящий праздник звезд, – театрально объявляю я.
– Жаль, что в Милане не увидишь других звезд, кроме Ферраньес.
– Ну, то есть звезд из пластика.
– Какой ты сноб.
– Какая ты мейнстримовая.
Ирис шаркает больничными тапочками по кафельному полу. Потом раскидывает руки и смеется, запрокинув голову и глядя в небо, которое отражает огни города и скрывает от нас звезды.
– Почему ты не загадал желание? – спрашивает Ирис, облокотившись о парапет и глядя на больничный двор.
Его пустынные дорожки освещены уличными фонарями, а тишину нарушает лишь шум кондиционеров.
Я повторяю за Ирис и упираюсь локтями в парапет. Между нашими руками примерно пять сантиметров.
– Потому что не знаю, что загадать, – говорю я со вздохом.
– Я думала, ты попросишь сердце.
– Сердце, мозг и смелость, как в «Волшебнике страны Оз».
– Я не смотрю старые фильмы. Ну, если только на Netflix. Но так навскидку смелости тебе действительно не хватает.
Я смотрю на нее и не понимаю. Или не хочу понять.
– Я хочу сказать, – продолжает Ирис, – что тебе не хватает смелости, чтобы признаться себе в том, чего ты хочешь.
– И чего же я хочу?
– Ты хочешь новое сердце. И сердце твоей подруги.
Ирис произносит слово «подруга», рисуя кавычки в воздухе. Она улыбается, но не выглядит счастливой.
– Иногда, чтобы признаться в чем-то, нужно время, – продолжает она. – Но оно у нас не всегда есть. И если сидеть и ничего не делать, можно упустить момент. И остаться в одиночестве. Без сердца и без любви. Разве это не грустно?
Я не знаю, что ответить. Не знаю, чего хочу. Я боюсь сказать это вслух, боюсь этого липкого чувства. Не хочу думать о том, что время проходит. Не хочу думать, что мне его не хватит.
Я никуда не иду, и у меня впереди уйма времени.
У меня в запасе – миллионы ударов сердца, а то и миллиарды.
У меня есть время спокойно все обдумать, я никуда не спешу. Не хочу никуда спешить.
Я не знаю, чего хочу, но сейчас я стою на крыше больницы.
И со мной Ирис.
С ее тонкой шеей, с ее привязанностью к больной старушке.
Это она предложила устроить Танабату.
Это она сейчас смотрит на меня глазами, которые в ночи кажутся темными, как начало вселенной.
Пять сантиметров, разделявших наши руки, исчезают. Я чувствую ее холодную кожу. Она не двигается с места. Я тоже. Мы смотрим друг другу в глаза.
У нас не осталось слов.
Но остались желания.
Она закрывает глаза и приоткрывает губы.
И все исчезает.
Остаемся только я и Ирис, на крыше мира, обдуваемые легким ветром. Исчезает больница. Исчезают болезни и холод. Время замерло, и у нас впереди целая вечность. Удары наших сердец бесконечны, как и мы.
Я закрываю глаза и целую ее.
Сердце ХартСтоппера
25
Я не вернулась домой к ужину.
Отправила папе сообщение, что гуляю с друзьями.
Он пытался мне звонить, но я отклонила вызов, написав, что на улице слишком шумно.
ПАПА
Только не допоздна.
20:06
Что будешь на ужин?
20:06
Я фыркаю. Надо бы попросить, чтобы раздобыл салат с курицей или что-нибудь полезное типа поке: авокадо, кукуруза, рыба и рис. Лучше без соевого соуса: он же такой соленый и так плохо влияет на сердечно-сосудистую систему.
Поке.
Здоровый и настоящий, лучше того, который готовишь ты.
20:08
ПАПА
Хорошая девочка. Только без соевого соуса, да?
20:08
Я закатываю глаза и посылаю смайлик. Потом кладу телефон в карман и иду к Блю, который уже занял место снаружи за столиками Макдоналдса на площади Обердан.
Меня ждут чизбургер и куриные наггетсы, обильно сдобренные кетчупом, майонезом, и кока-кола.
А чувство такое, будто я собираюсь ограбить банк или пробраться без билета на концерт Билли Айлиш.
– Все в порядке? – спрашивает Блю, когда я сажусь за стол.
Под его взглядом кажется, что все мои недостатки становятся огромными, отвратительными и непростительными.
Мятая футболка, далеко не худое тело, слишком белая кожа. И новые прыщи на подбородке и на лбу. Я серьезно подумываю о том, чтобы уменьшить дозу иммунодепрессантов. Интересно, Келлер заметит, если принимать их через день?
В конце концов, кто сказал, что у меня обязательно будет отторжение, если я стану пить меньше иммунодепрессантов?
Уж лучше прожить месяц с гладкой кожей, чем тридцать лет с лицом, обляпанным фурункулами.
– Все в порядке, – отвечаю я, пытаясь улыбнуться и прикрывая прядью волос щеку и часть подбородка. – Родители немного… достали, но это ничего.
Блю кивает, и я вдруг ловлю себя на мысли, что он никогда не говорит о своей семье. Все, что я знаю о нем, мне рассказала розововолосая старушка Винкс. Он даже не рассказывает, чем занимается днем, когда мы не видимся. Работает, учится? Блю никогда не заговаривает о себе. Но зато почти ничего не спрашивает.
– Как твоя бабушка?
Блю надкусывает свой макчикен и хмурится.
Я верчу в руках чизбургер и решаю начать с наггетсов, предварительно полив их майонезом, который заполняет все поры хрустящей корочки.
В последний раз я такое ела… даже не помню когда.
Я беру наггетс и, затаив дыхание, будто собираюсь прыгнуть со скалы, отправляю его в рот.
Если бы я была фуд-блогером, то могла бы во всех подробностях описать взрыв