Одна.
Сердце Такэру
28
Наши губы размыкаются, и, кажется, до меня доходит.
Мы стоим в тишине и смотрим в ночь.
Я чувствую, что близок к какому-то открытию. К какой-то Главной Истине. Но никак не могу ухватить ее, не знаю почему. Я стараюсь изо всех сил, но как только подбираюсь к ней, к этой истине, она ускользает от меня как песок сквозь пальцы.
Я хочу стоять здесь на крыше с Ирис или нет?
Меня вдруг охватывает странное беспокойно, будто я объелся сладкого и у меня теперь несварение желудка. Или будто вдруг стало слишком жарко. Или будто я очень хочу спать. Мое тело кричит, но я не понимаю, что оно хочет мне сказать.
Я смотрю на Ирис. Она кажется спокойной.
Она точно все знает, у нее нет сомнений.
Ирис улыбается и кладет голову мне на плечо.
– Нам, наверное, надо вернуться, – говорит она тоном маленькой девочки, которой сказали, что ей нужно пораньше лечь спать, а она хочет посмотреть свой любимый фильм.
Я киваю.
Мы возвращаемся в отделение и говорим друг другу всякие милые и нежные глупости. Так разговаривают влюбленные?
Во мне по-прежнему шевелится что-то странное, но я не могу понять что.
Ирис берет меня за руку и открывает дверь, отделяющую нас от коридора в общую комнату и наши палаты.
На мгновение мелькает мысль, не ждет ли Ирис, что я пойду к ней в палату. Ну… Вряд ли. Все-таки там на соседней кровати лежит при смерти старушка с розовыми волосами.
Едва за нами закрывается дверь, как раздается сердитое рычание. Мы отрываем глаза друг от друга и встречаемся с широко открытыми и очень черными глазами Дианы.
– Упс, – говорю я.
Нас застукали.
Минуту спустя мы оба сосланы в наши палаты. Каждый в свою.
У Дианы дрожали руки, когда она тащила нас по коридору. Думаю, она бы с удовольствием нас поколотила, ведь кричать ей было нельзя – перебудила бы все отделение.
– Прости-прости-прости, – всю дорогу шептал я.
В палате я упал на кровать, но очень медленно, чтобы не разбудить Джакомо. Прежде чем закрыть глаза, я вспомнил слова Ирис: «Иногда, чтобы признаться в чем-то, нужно время. Но оно у нас не всегда есть».
Мой воспаленный мозг снова затягивает липким холодом. Я закрываю глаза и заставляю себя заснуть, чтобы снова убежать от него.
Не знаю, что меня разбудило.
В коридоре шум и суета.
Джакомо сидит в полумраке на кровати с широко открытыми глазами.
– Что происходит? – спрашиваю я.
– Кому-то стало плохо, – шепчет Джакомо.
Вид у него такой, будто у нас в палате динозавр, но, если мы будем хорошо себя вести и сидеть тихо, возможно, он нас не заметит и не сожрет.
Я тянусь к тумбочке и нащупываю выключенный телефон – всегда выключаю его перед сном. И кладу рядом со стаканом, на две трети наполненным водой.
Я включаю телефон и проверяю время. 4 часа утра.
Кому-то плохо.
Я перебираю в голове людей, которые лежат в отделении вместе со мной и Джакомо, и вспоминаю диагноз каждого. Вроде никому не должно было внезапно стать хуже. Кроме старушки в палате Ирис. Всего несколько часов назад она перенесла очередной инфаркт и даже не смогла принять участия в Танабате в общей комнате. Ирис очень за нее переживала.
Да, наверное, это она.
Из коридора доносится взволнованный голос Массимо, врача, в которого влюблена почти вся больница. И Дианы. Ну и ночка у нее выдалась. Сначала два возбужденных подростка, теперь старушка с инфарктом.
Шум каталки, которую выкатывают из отделения. Хлопающие двери. Пиканье аппаратуры. Кого-то повезли в реанимацию или в операционную.
Вот только.
По шее ползет липкий холод.
Я вскакиваю с кровати.
– Пойду схожу к Ирис, – говорю я Джакомо.
Он едва заметно кивает и остается сидеть с испуганным выражением лица.
Надо его успокоить, я знаю. Может, попробовать трюк с бумажным журавликом? Он, конечно, предназначается только для Бьянки, но один разок можно сделать исключение?.. Нет, не могу.
Я несусь по коридору, чтобы убежать от холода, подступающего к желудку и горлу.
Дверь в палату Ирис все еще широко открыта.
Внутри горит только лампа возле тумбочки.
Одна кровать не заправлена и пуста.
– Ей стало плохо, – слышу я женский голос.
Но не тот.
– Она начала как-то странно дышать. У нее внутри что-то шипело.
Нет.
– Я вызвала Диану, и ее увезли в операционную.
Нет. Нет.
– Ты, наверное, не знаешь, – продолжает голос. – У нее рак.
Нет. Нет. Нет.
– Точнее, у нее был рак костей, но терапия не помогла, и, кажется, у нее началась саркома сердца. Ее поэтому и перевели в наше отделение. Последние несколько дней у нее все было хорошо, но сегодня вечером что-то пошло не так… Надеюсь, она выкарабкается, бедняжка.
Холод сжимает горло. Я не могу дышать.
29
Розововолосая старушка Винкс с трудом встает с кровати.
Подходит ближе и внимательно смотрит на меня.
Потом пытается меня усадить.
Я стою у самой кровати Ирис, но ни старушке Винкс, ни мне и в голову не приходит, что я могу сесть на нее сейчас.
Я падаю на стул у окна.
Липкий холод все-таки настиг меня. Я не могу говорить. И думать толком тоже не могу.
Ирис стало плохо. У Ирис рак. Ирис может не выкарабкаться.
Ирис может…
Не надо об этом думать.
Все будет хорошо.
Если все делать правильно и следовать всем рекомендациям. Если принимать лекарства. Если соблюдать диету. Если заниматься спортом, но не перетруждаться. Если рано ложиться спать. Если ходить на все осмотры. Если соглашаться на операции, если не возражать, что тебе вставят стальное сердце.
Если согласиться встать в очередь на трансплантацию.
Если ждать.
Если все это делать, если следовать всем рекомендациям, если хорошо себя вести, то все будет хорошо.
Но нет.
Можно оказаться в реанимации.
Там могут оказаться и другие люди. Которые еще совсем недавно были рядом и с которыми еще мгновение назад все было хорошо.
С Ирис все было хорошо. Она не хотела рассказывать о своей болезни, но с ней все было хорошо.
Хорошо?
Ирис может умереть.
У
М
Е
Р
Е
Т
Ь
Буквы этого слова, которое я боялся произносить, от которого пытался убежать, крутятся в голове. Смеются надо мной.
Бедный Такэру. Он верил, что все будет хорошо. Он думал, что у него