А нет. А вот не так все просто.
– Это должны были быть вы, – выпаливаю я.
Слова вырываются из меня сами собой, и я слишком поздно понимаю, что надо было держать их внутри.
Раздается смех.
Я поднимаю глаза и смотрю на пожилую женщину с розовыми волосами. Мысленно я отправил ее в отделении интенсивной терапии.
А она здесь.
Стоит и смеется.
– Ой, прости, – говорит она, прикрывая рот рукой и сдерживая смех. – Смешно, как ты совершенно бестактно это сказал.
– Извините, – машинально говорю я и снова опускаю глаза.
Но потом передумываю. Встаю и вываливаю на старушку Винкс все, что скопилось внутри, лишь бы избавиться от липкого холода. И от того, что я отказывался признавать все это время.
– На месте Ирис сейчас должны быть вы! Вы старая. Вы можете умереть. Все когда-нибудь умирают, но не в возрасте Ирис. И не в моем возрасте!
Старушка Винкс садится на кровать со странной, сочувствующей улыбкой. Так смотрят на ребенка, ни с того ни с сего закатившего истерику.
– Ирис вообще не должно быть здесь. Она не должна болеть. Дети не должны болеть. Ноги их не должно быть в больнице. Ни одного ребенка, никогда. Это несправедливо!
– И тем не менее вы все здесь, – говорит старушка Винкс, разводя руками. – Хоть вам здесь и не место. Вашей самой большой проблемой должна быть безответная любовь, плохая оценка в школе или новый телефон, который вам не хотят покупать родители. Но вы в больнице. Вместе со старухой вроде меня. И можете умереть, так же как я. Жизнь несправедлива, и ей все равно, кто ты и сколько тебе лет. И смерти тоже все равно. С этим ничего не поделаешь.
Я сжимаю кулаки.
– Думаешь, в старости по-другому? – продолжает старушка Винкс. – Думаешь, если я старая, мне не страшно умирать? Думаешь, человек моего возраста заслуживает смерти только потому, что уже прожил много лет? Я ничуть не хуже тебя. Никто не хочет умирать. И никто не заслуживает смерти. Но все умирают. И с этим ничего не поделаешь.
В палате воцаряется тишина, хотя дверь по-прежнему открыта. Но за ней ничего нет. Вся вселенная, вся моя вселенная здесь: ночь, палата и старушка с розовыми волосами, которая любит рок-музыку и говорит со мной о том, в чем я не хотел себе признаваться.
Я этого не заслуживаю, я еще так юн, я соблюдаю все предписания.
И все равно могу умереть.
Я это знаю.
Я всегда это знал.
Просто не хотел себе в этом признаться.
Потому что, если это так, то что мне делать?
У меня нет власти над тем, что происходит со мной или с теми, кого я люблю.
И я ничего не могу с этим поделать.
– У нас нет выбора. Мы можем только решить, как распорядиться отпущенным нам временем, – говорит старушка Винкс.
И что мне делать с отпущенной мне жизнью? Она может закончиться сегодня, или завтра, или через девяносто лет. Это невозможно узнать.
Пока я стою и размышляю о собственной глупости, до меня наконец доходит. Это похоже на то, как после кучи эпизодов Эрен из «Атаки Титанов» узнает, что собой на самом деле представляют монстры, с которыми он сражается. В такие минуты чувствуешь себя тупицей, ведь не понял этого раньше. Только мое открытие, в отличие от открытия Эрена, приятное.
Я сделал его, когда целовал Ирис. Та самая Главная Истина, которую я не мог уловить. То, что сказала Матильда, когда бросила меня. То, что я всегда знал. С тех пор, как пять лет назад сложил из бумаги журавлика, чтобы успокоить большую девочку, которая не хотела сдавать кровь.
Я и сейчас это знаю. Я наконец понял.
И знаю, что написать на моем тандзаку.
Знаю, что могу найти в себе храбрость, даже без нового сердца.
В общей комнате тихо и пусто. В такое время никто не читает книги из маленькой библиотеки, никто не болтает, никто не играет в «ЛЕГО». Никто не плачет.
В общей комнате стоит только одинокое дерево Танабата.
Как герой, упорно спасающий мир от разрушения.
Я достаю из кармана одно тандзаку, беру брошенный на столе маркер и пишу. Потом привязываю тандзаку к ветке дерева. Высоко, куда не смогут добраться другие пациенты педиатрического отделения.
Потом достаю из кармана последнее тандзаку и кладу его на стол.
Стискиваю зубы и пишу.
Подхожу к дереву, начинаю вешать тандзаку.
И передумываю.
Кладу тандзаку обратно в карман и выхожу из общей комнаты.
На самой макушке дерева Танабата остается мое желание: «Хочу, чтобы Ирис не умерла».
А в кармане лежит еще одно: «Хочу сказать Бьянке, что люблю ее».
Сердце ХартСтоппера
30
Первое, о чем я думаю: К черту светлячков, к черту видео, к черту все.
Я спускаюсь в метро, и плевать, что сейчас июль и поезда полупустые, потому что все уехали из Милана на каникулы или в отпуск. Если ко мне посмеет приблизиться какой-нибудь грабитель или маньяк, я ему так вдарю, что он еще долго будет мучиться вопросом, почему просто не остался дома.
Второе, о чем я думаю: Я очень хочу домой. Я хочу сидеть в своей комнате на своей кровати и смотреть корейские дорамы с Кати. И еще хочу сидеть на берегу озера с Такэру.
Добравшись до нашей улицы, я, как обычно, долго лавирую между людьми, толпящимися на тротуаре. Очевидно, никто не уехал из Милана в отпуск. Все решили провести отпуск под окнами моего дома.
Я ловлю на себе озадаченные взгляды и только теперь понимаю, что у меня вся футболка в крови. В крови Мирта.
С тех пор как я бросила Мирта, Блю и его друзей, мое сердце не перестало биться. Оно по-прежнему колотится очень быстро. Потом притормаживает, потом снова бежит. Вслед за моими мыслями.
Я не знаю, что делать. В голове торнадо.
Я просто хочу оказаться дома, в своей комнате.
Дверь открывается. Из гостиной мне навстречу выходит папа.
– Где ты была? – спрашивает он сердитым и взволнованным голосом. – Уже так поздно! Я пытался дозвониться до тебя тысячу раз, но ты была недоступна.
Я выдыхаю и говорю:
– Я потеряла телефон. Поэтому не отвечала.
Папа переводит взгляд с моего лица на футболку. Она не только в пятнах крови. Она еще порвана в нескольких местах. На правой