«Хочешь знать, – спросил я, – почему малышка Рути так себя ведет? Тебе интересно, что она на самом деле о нас думает?»
Пройдя через комнату, я протянул ей два листка лиловой бумаги, на которой девочка написала свою поэму. Кэти стала читать. Вглядываясь в ее лицо, я увидел, как веселое изумление (поэтические экзерсисы Рут всегда служили в семье поводом для шуток) сменилось выражением серьезной сосредоточенности. Затем на лбу между бровями появилась вертикальная морщинка. Кэти хмурилась все сильнее, а перейдя на вторую страницу, закусила губу. Богиня все же оказалась уязвимой… Я ей отомстил, но то была пиррова победа – вместо одного перепуганного кролика в силки попали два. Кэти никогда не умела выбираться из таких ловушек. Она привыкла не замечать неудобных ситуаций, точно их не существует. В результате, если она продолжала игнорировать их достаточно долго и достаточно безмятежно, они действительно прекращали свое существование. Обиженные прощали ее, потому что она так хороша собой и мила; люди, которые изводили себя по пустякам или чинили помехи другим, заражались ее неземным спокойствием и мгновенно забывали о своей неврастении или зловредных кознях. А на случай, если прием искреннего неведения не срабатывал, она держала в запасе еще один ход: притворялась недалекой, шокировала веселой бестактностью, невинно и простодушно шла напролом, с неотразимой улыбкой выпаливала самую невозможную правду. Только в данном случае ни один из этих приемов не годился. Если она смолчит, Рут будет продолжать в том же духе. А если выскажется, бог знает, как поведет себя выведенная из равновесия девочка. А еще следовало не забывать о Генри, и о ее собственном будущем в качестве единственной и, как считали мы все, совершенно незаменимой опоры для страдающего гения и его детей. При сложившихся обстоятельствах Рут, вероятно, прямо сейчас пребывала в настроении обрушить все здание их семейного благополучия, лишь бы насолить матери. И поделать с этим женщина с характером богини, не обладающая божественным всемогуществом, ничего не могла. Зато мог я. Пока мы обсуждали ситуацию – не забывай, Кэти впервые признала, что нам есть что обсуждать, – я с каждой минутой все яснее понимал, что должен сделать. То, что собирался сделать после первой безумной ночи, – исчезнуть.
Кэти сперва и слышать об этом не хотела, и мне пришлось переубеждать ее всю дорогу домой, споря с собой, идя против своих чувств. В конце концов я ее убедил. Другого выхода у нас не было.
Когда мы вернулись, Рут разглядывала нас с вниманием детектива, ищущего улики. Затем спросила, понравились ли мне стихи. Я сказал – и то была чистая правда, – что это ее лучшее произведение. Она была польщена, но не подала виду. Вспыхнувшая на мгновение улыбка тут же исчезла, и она с многозначительным видом спросила, что я думаю о содержании баллады. Вопрос не застал меня врасплох: снисходительно усмехнувшись, я сказал, что она напомнила мне великопостные проповеди моего несчастного батюшки. Затем посмотрел на часы, отговорился срочной работой и покинул девочку, судя по выражению лица, совершенно сбитую с толку. Думаю, она предвкушала сцену, в которой будет играть роль неумолимого судьи, а я – подлого злодея, который начнет изворачиваться или сломается и признает свою вину. Вместо этого злодей благодушно посмеялся над незадачливым судьей, уподобив его не в меру ретивым священнослужителям. Сражение я выиграл, однако война продолжалась, и закончиться она могла только моим бегством.
Прошло два дня, наступила пятница. Как всегда по пятницам, почтальон принес письмо от матери, и Бьюла, накрывая стол к завтраку, заботливо положила его на видное место рядом с моей чашкой – она чрезвычайно уважала материнские чувства. Я вскрыл письмо, прочел, напустил на себя мрачный вид, перечел вновь и углубился в задумчивое молчание. Кэти поняла намек и озабоченно спросила, нет ли в письме дурных новостей. Разумеется, я ответил, что новости не слишком радостные… речь идет о здоровье моей матушки… Таким образом мы обеспечили благовидный предлог для моего отъезда. К вечеру все было решено. Как официальный глава лаборатории, Генри предоставил мне двухнедельный отпуск. Я уеду в воскресенье в десять тридцать, а в субботу мы все сопроводим выздоравливающего за город и устроим прощальный пикник.
Поскольку в одну машину мы не помещались, Кэти с детьми поехали вперед в семейном «Оверленде». Генри, Бьюлу и большую часть багажа я взял в свой «Максвелл». Первая машина надолго нас опередила: через полмили от дома Генри обнаружил, что забыл какую-то позарез необходимую ему книгу, и пришлось за ней возвращаться. Десять минут спустя мы вновь двинулись в путь. И этот путь привел нас к встрече с предопределением.
Риверс допил виски и выбил трубку.
– Даже в перевернутый бинокль, даже из другой вселенной, где живут совсем другие люди…
Он покачал головой.
– Нет, бывают вещи совершенно непереносимые.
Наступила тишина.
– Ну что ж, давай с этим покончим, – произнес наконец он. – Не доезжая двух миль до нашей цели, на перекрестке, надо было свернуть налево. Дорога шла по лесу, и в густой листве не видно, что происходит за поворотом. Выехав на перекресток, я посигналил, сбавил ход и повернул. И неожиданно увидел в канаве перевернутый «Оверленд», а рядом – большой грузовик с искореженным радиатором. Между машинами стоял на коленях молодой человек в синей рабочей одежде, он наклонился над отчаянно кричащим ребенком. Чуть поодаль, футах в десяти от них, лежали две бесформенные кучи, походившие