— Мои родители?
— Да. — Я взял папку и протянул ей. Мои руки дрожали даже сильнее, чем ее губы. — Я распорядился перевести это на твой язык, чтобы ты могла сама прочесть все подробности и не полагаться на мой пересказ.
Между нами вырос невидимый, осевший на моем теле тяжелым напряжением, хаос. Воздух в ноздрях казался застоявшимся. Никогда прежде я не сталкивался так близко с болью, которую наше вторжение причинило людям. Но из-за этой неконтролируемой потребности в Иден ее страдания проникали в самое мое нутро.
Тяжесть отчета в моей протянутой руке росла, но Иден лишь покачала головой.
— Разве ты не можешь просто рассказать?
Я кивнул и положил папку обратно. Слова царапали горло, будто я наглотался осколков лунного камня.
— Твоего отца передали на попечение целителю. Он получил огнестрельное ранение в живот, когда защищал твою мать от группы человеческих мародеров. Его не смогли спасти.
Прерывистый вздох сорвался с ее дрожащих губ. Она судорожно сцепила пальцы на коленях, словно пытаясь согреть их, а ее взгляд давно затерялся где-то в переплетении нитей белой обивки дивана. И все же ни одна слеза не упала.
Плечи дергались вверх-вниз, заставляя ее заикаться.
— А-а м-моя м-мама?
— В отчете сказано, что она хорошо перенесла адаптацию. В ее секторе ей предложили место в новом доме высокопоставленного офицера. Она готовила еду для его человеческой пары.
— О да, это в ее духе. — Сюрреалистичный смешок пробился сквозь дрожащий голос. — Мамино жаркое просто божественное, и… и ее к-капустный салат…
Первая слеза.
Она прочертила дорожку по щеке, задержалась на подбородке, а затем сорвалась и исчезла в черной ткани платья. Вскоре за ней последовали другие, и каждая будто падала мне на сердце, выжигая в нем дыру.
— Я могу ее увидеть?
Я непроизвольно покачал головой.
— В данный момент это невозможно.
— Что?! — рявкнула она, и ярость мгновенно смешалась с блеском слез. — Пожалуйста, дай мне ее увидеть! Как ты можешь просто сидеть и говорить, что это невозможно? Ты обещал!
— Я ничего подобного не обещал! — выкрикнул я, слишком ошеломленный ситуацией, чтобы звучать как-то иначе, кроме как холодно и непреклонно. — Я сказал, что найду твоих родителей, и я это сделал. Если уж на то пошло, я сдержал слово во всем.
Она ткнула пальцем себе в грудь, в районе грудины.
— О, а я нет? Разве я не позволяю тебе трахать меня каждый день?
— Перестань притворяться, будто тебе это не нравится, — прорычал я. — Думаешь, я не замечаю, как ты пялишься в потолок, чтобы отвлечься от того, как хорошо тебе со мной? Как ты сжимаешься вокруг меня, а потом дергаешь бедрами, пытаясь убежать от собственного пика удовольствия?
— И это ты выпаливаешь мне через минуту после того, как я узнала о смерти отца? Ты невероятен. — Она обхватила голову руками и отчаянно закричала. Следующие слова вырывались сквозь стиснутые зубы: — Я так тебя ненавижу! Надо было взять тот хренов пистолет и вышибить себе мозги.
— Значит, ты предпочитаешь смерть жизни со мной?
— Да!
Клянусь Тремя Солнцами, я проклял тот день, когда поймал ее.
— Надо было оставить тебя гнить в той комнатушке!
Она схватила мой бокал и разбила его о пол. Жидкость окрасила ее босые ступни светло-красными брызгами.
— Бесчувственный придурок!
— Ты думаешь, судьба твоих родителей ничего во мне не вызывает?
— Да, именно так я и думаю. Ты не способен чувствовать ничего, кроме эрекции. Да и как бы ты мог? Что ты знаешь о потере родителя? О том, каково это — тосковать по матери?
— То, что у меня никогда не было матери, не значит, что я по ней не тосковал! — Ярость рванулась наружу, удушающим кольцом стягивая горло. — По крайней мере, твои воспоминания об отце реальны, в то время как мои — лишь обрывки детского воображения. Ты тоскуешь по матери, которую еще увидишь, а мать, по которой тоскую я, никогда не существовала.
— Прости-и-и… — Дрожь сотрясала ее тело, угрожая повалить на пол в любую секунду. — Я не хотела этого говорить. Мой папа… Торин… мой папа…
— Не порежься об осколки, анам гайл. — Я подошел к ней, подхватил за бедра и перенес ее испачканные напитком ноги на диван. — Я тоже не имел в виду то, что наговорил. Мне жаль… мне жаль.
Она оказалась лицом к лицу со мной, и мольба в ее глазах заставила меня буквально впитать ее боль.
— Почему я не могу ее увидеть?
— Потому что она больна, Иден. — Я обхватил ее щеку ладонью, заставляя слезы течь по моей руке и впитываться в манжеты пиджака. — У нее возникла реакция на одну из вакцин, и сейчас она находится в изоляторе высокого уровня вне планеты. Это невозможно. Я делаю что могу, но даже мои руки иногда связаны.
И когда я подумал, что она уже не может стать еще меньше, она просто рассыпалась на части. Вся ее воинственность исчезла.
— Она больна?
— К сожалению. Ледяная лихорадка джал’заров.
— Она умрет?
— Нет, — мягко сказал я. Ярость, что вспыхнула во мне, угасла, залитая ее слезами. — Она полностью поправится. Но сейчас она заразна и будет оставаться такой еще несколько лунных циклов.
Она кивнула. Стала тихой, жалкой, совсем не похожей на мою Иден.
— Ты сказал, папу застрелили мародеры. — Она шмыгнула носом и вытерла слезы ладонью. — Это правда? Или это был кто-то из твоих людей, а ты просто не договариваешь?
— Я когда-нибудь тебе лгал?
Она покачала головой. Отсутствие колебаний немного подняло мне настроение. По крайней мере, в честности я был небезнадежен, даже если во всем остальном мне многого не хватало.
— Вот. — Я наклонился, взял отчет и протянул ей. — Спрашивай, если возникнут вопросы.
Она сдерживала рыдания, плотно сжав губы.
Глядя, как она растворяется в боли, мое тело сработало быстрее, чем разум успел сообразить, что делать. Я обнял ее за спину и прижал к своей груди.
Она не сопротивлялась, только уткнулась головой мне в плечо, позволяя держать себя.
— Хочешь, я отнесу тебя наверх?
Она кивнула, коснувшись головой моего подбородка.
Я подхватил ее ноги рукой, пока ее тихие слезы пропитывали мою форменную рубашку. Другой рукой я придерживал ее за плечо; отчет был крепко прижат к ее груди.
Путь до спальни занял больше времени, чем требовалось. Я замедлил шаг. Почти замирал на ступенях, чтобы украсть еще несколько мгновений, пока она прижималась к моему колотящемуся сердцу. Секунда, я опущу ее на кровать, и этот момент