Но вместо этого я сел сам, баюкая ее в руках и пытаясь поймать ее взгляд. В нем не было ни дискомфорта, ни неодобрения, поэтому я перебрался на середину матраса и прислонился спиной к изголовью.
До прибытия на Землю у ветусианцев не было понятия «секунды», но сейчас они казались настолько незаменимыми, что я считал каждую, пока держал ее. Иден никогда не подпускала меня так близко, так интимно, и это наполняло мою душу надеждой.
Но на что мог надеяться командир, захвативший ее в плен? На то, что она позволит мне остаться?
— Всякий раз, когда папа уезжал на задание… — ее голос дрожал. — Он всегда привозил мне шарф. Ну, такие пашмины из Ирака или Афганистана, с узорами из листьев и цветов. Иногда с птицами.
Я молчал, давая ей возможность выговориться или просто побыть в тишине. Меня устраивало и то, и другое, лишь бы она была рядом.
Она вытерла щеки тыльной стороной ладони и издала грустный, короткий смешок.
— Он уезжал так много раз, что весь мой шкаф был забит разноцветными пашминами. Однажды он привез мне два одинаковых, но я так и не сказала ему об этом. Я нечасто их носила, но мне был дорог сам жест. Это ощущение… чего-то родного.
Я погладил ее по волосам, что были шелком в моих руках, убирая пряди с лица.
— Тебе повезло, что у тебя есть такие воспоминания. Я помню, как в детстве выдумывал истории и рассказывал сверстникам, что отец учил меня ставить ловушки на иглокожих зверей. Или что моя мать была похожа на статую богини в храме Трех Солнц.
Ее рыдания сменились слабой дрожью, и я продолжил:
— Нифал разрешил мне завести питомца, когда я был маленьким, что-то вроде собаки. Ее звали Аврора, и она спала со мной в постели. Я не смог взять ее с собой, когда перешел в касту воинов, и это разбило мне сердце.
Грудь распирало от чувства, незнакомого и пугающего одновременно, которое усиливалось от того, как она тихо смотрела на меня.
— Я знаю, ты не веришь в судьбу, Иден. Но я верю. И я знаю, что был рожден, чтобы держать тебя в руках именно здесь и сейчас. Ты сильна до безрассудства, анам гайл. Но в моих руках ты можешь быть слабой. Плачь, я не осужу.
Она подняла руку к моему лицу.
Я зажмурился, почему-то ожидая пощечины.
Может быть, даже удара.
Но вместо этого ее ладонь легла мне на щеку.
Никто и никогда не касался меня так прежде — в этом жесте была неоспоримая нежность. Как бы сильно инстинкты ни велели мне отстраниться, я закрыл глаза и позволил себе раствориться в этом прикосновении. Не было ни отвращения, ни дискомфорта. Только умиротворение.
Она зашевелилась в моих руках, и когда я снова открыл глаза, они тут же наткнулись на ее губы в паре сантиметров от моих. Она смотрела на меня так же, как в тот день в аптеке, когда мы оба гадали, что происходит, пока наши общие мысли будто застыли во времени.
Я склонил голову. Мои руки крепко держали ее тело, но губы коснулись ее губ мягко. Иден ахнула и приоткрыла рот, втягивая мои губы в свои, давая мне понять, каков на вкус поцелуй, когда она отдает его добровольно.
Где-то на задворках сознания я готовился к тому, что она отпрянет в любую секунду, вновь вспомнив, что я — захватчик. Но ее рука скользнула с моей щеки на затылок, вовлекая меня в поцелуй еще глубже. Мой член стал тяжелым и напряженным, упираясь в ее бедро.
Я хотел быть внутри нее, и на сей раз не ради того, чтобы оставить ребенка в ее утробе. Я жаждал близости, жаждал ее принятия, которого, как я знал, не имел права ожидать. Так же как я никогда не заслуживал ее прощения за то, что отнял у нее планету, отца. Вещи, которые никогда особо не беспокоили мою совесть, теперь пронзали ее всякий раз, когда я о них думал.
Прежде чем она успела притянуть меня к себе еще ближе, я отстранился, прижавшись лбом к ее лбу и прерывисто выдохнув.
— Я оставлю тебя одну.
Но когда я собрался подняться с кровати, ее рука легла на мою.
— Я не хочу быть одна. Пожалуйста, останься.
Мгновение. Удар сердца.
Я кивнул и лег рядом. Сердце бешено колотилось, когда она пристроилась под моим боком, положив голову мне на грудь. Моя пара, скорее всего, уже носила моего ребенка. Знала она об этом или нет — я не понимал. Но она молчала, и я тоже не проронил ни слова.
Я хотел остаться. По правде говоря, я вообще не хотел уходить.
Ни сейчас.
Ни когда-либо.
Глава 17

Иден
— Как ты себя чувствуешь сегодня? — спросил Нифал, опираясь на трость рядом с экзочревом, над которым я работала.
Полуденное солнце заливало все Хранилище теплым оранжевым сиянием, отчего это место казалось чуть менее холодным и механистическим. В центре зала с высокими сводами возвышалась испещренная красными жилами ониксовая колонна, очищавшая кровь нерожденных младенцев.
— Не уверена, — ответила я. По идее, я должна была быть парализована горем. Я моргнула, пытаясь вызвать слезы, но взгляд оставался ясным, а щеки — сухими. Похоже, за последние четыре дня, что я засыпала в объятиях Торина, запасы слез иссякли.
Я получила определенность. Она окутала меня, как теплое одеяло, принося утешение и ставя точку в моей прошлой жизни.
— Думаю, я смирилась, — сказала я. — Я ведь все это время понимала, что такой исход возможен. Наверное, я так много выплакала за первые две недели, что больше ничего не осталось.
— Ты могла бы взять несколько выходных.
Я коснулась нейропластины плода. Работа заполняла пустоту… как и Торин.
— Вчера один из его нейронных путей сработал неправильно, это причинило ему боль.
— Возможно, хирургу стоит проверить его импульсы. — Нифал пролистал голограмму с показателями ребенка. — Будем надеяться, мы сможем обеспечить ему комфорт до самого сбора.
Я не смогла сдержать пренебрежительный смешок.
— Вам не стоит называть это «сбором».
— Легко разочароваться в процессе формирования жизни, когда он не скрыт от глаз, — философски заметил он.
Я взяла со стены ультразвуковой очиститель, по спине пробежал холодок. Даже после нескольких недель работы в Хранилище лечить раны младенцев не становилось легче. Я осторожно обхватила тонкую ручку плода, удерживая ее. Очиститель завибрировал над нейропластиной — круглым металлическим элементом, прикрепленным к кости и соединяющим