Его глаза сузились, губы задрожали. Он глубоко вдохнул, но выдох вышел прерывистым.
— Анам гайл де мин, если я вмешаюсь, я поставлю нас всех под удар. Я не всемогущ и не неуязвим.
Его руки напряглись. По тому, как он замер, я видела: он ждет, что я начну кричать на него, бить его, толкать. Буду винить его во всей несправедливости этого мира. Но с меня хватит.
Я вдохнула так глубоко, как никогда прежде.
— Я понимаю.
Он поцеловал меня в лоб, взял с тележки пару перчаток и натянул их.
— Говори, что делать.
Он стоял передо мной, уперев руки в бока, готовый пройти через этот сбор вместе со мной. От этого жеста по коже разлилось тепло, заставив меня задуматься: а вдруг судьба была права с самого начала? Что, если я смогу полюбить этого мужчину?
— Ты можешь проверить, кто из младенцев в критическом состоянии? — спросила я. — Я знаю, что на главной панели можно отметить экзочрева с нарушениями сердечного ритма и меконием в водах, но не умею читать.
— Я попробую.
Мы подошли к панели управления. Он, прищурившись, листал голограммы.
— Видишь что-нибудь?
Я оглядела Хранилище.
— Нет.
Он тихо выругался на ветусианском.
— А сейчас?
— Вот оно, смотри! — Я указала на пульсирующий свет металлических держателей: каждое экзочрево с ребенком в критическом состоянии было помечено. — Иди за мной и захвати те полотенца!
Я поспешила к первому ребенку и вошла в панель управления, листая значки так, как это делал Нифал. Слив сработал.
— Продезинфицируй перчатки вон там, — скомандовала я, делая то же самое. — Потом возьми одеяло и накинь на руки. Сложи их лодочкой, как колыбель.
— Как что?
— Вот так. — Я поправила его руки, затем помогла набросить ткань. — Как только я передам его, отпусти одну руку и начни растирать его одеялом. Движения должны быть быстрыми и не слишком нежными.
— Ты хочешь, чтобы я держал ребенка?
— Только не впадай в панику сейчас, прошу. — Я открыла экзочрево, выхватила с тележки позади зажим, перерезала пуповину и осторожно перенесла мальчика из машины в его дрожащие руки. — Вот так. Одной рукой держи крепко, а другой растирай.
В зеленых глазах застыло сомнение.
— А если я сделаю ему больно?
— Глупости. — Я накрыла мальчика тканью и положила руку Торина сверху, показывая, как нужно двигать ладонью. — Сильнее. Рождение — это не прогулка в парке, он должен это почувствовать. Это поднимет пульс.
От волнения его пальцы почти вибрировали, но Торин делал все, как я сказала, растирая краснощекого мальчугана.
Я подозвала целителя жестом.
— Скажи ему, чтобы забирал ребенка. И нам нужна новая тележка для следующего.
Торин раздавал команды, следуя за мной от одного помеченного экзочрева к другому. Один за другим огни на металлических держателях гасли: мы «собирали» тех детей, которым было плохо, даря им время, необходимое для борьбы за жизнь.
— Готов? — спросила я, доставая из экзочрева очередного мальчика. Его нейропластина была испачкана меконием. — Будь осторожен с кожей вокруг металла, не три нервные разъемы.
Торин аккуратно проводил краем одеяльца по груди ребенка, где виднелся резиновый шрам вдоль грудины — верный признак бионических легких, а может, и сердца.
— Мы отличная команда, — заметила я, быстро подсчитав оставшиеся огни. Их было восемь, хотя одним уже занялся целитель. — Жаль, что у нас не было…
— Иден, с этим ребенком что-то не так.
— Что? — Его слова полоснули по сердцу. — Что значит «не так»? Клади его в чашу.
— Он вообще дышит? — Торин осторожно опустил ветусианца в чашу. Края губ малыша уже начали синеть.
Тележка запищала, отозвавшись колющей болью в моей груди.
— Что там написано? Что-то с сердцем… Я не могу прочитать остальное. Говори немедленно!
— Остановка сердца.
Слезы застлали глаза, но я быстро их смахнула.
Ты справишься.
У тебя есть опыт.
— Держи его неподвижно и сопротивляйся моему давлению. — Я приложила два пальца к центру груди младенца, как раз там, где заканчивался шрам. — Зови целителя, скажи, что нам нужен эпинефрин. Или адреналин. Или что вы там используете, чтобы запустить сердце.
Голос Торина вибрировал под сводами Хранилища, но я слышала только цифры в своей голове, отсчитывая нажатия на грудную клетку. Я обхватила его рот и нос своими губами и смотрела, как поднимается грудь, когда я отдаю ему свой воздух. Снова серия нажатий.
Вскоре подошел целитель с маленьким штифтом в застывших пальцах. То, что он ввел ребенку, подействовало за считаные секунды: грудь мальчика дернулась как раз в тот момент, когда я второй раз закончила вдувать воздух.
— Растирай его! — закричала я. — Три, три, три!
Торин принялся растирать ребенка. Его глаза округлились, когда я быстро выскользнула из рукавов своего платья. Он тут же рявкнул целителю:
— Отвернись!
Я забрала ребенка из его рук, прижимая израненную грудь малыша к своей теплой коже.
— Накрой его чистым одеялом.
Ноздри моего суженого раздувались, он подчинился, но не переставал оглядываться через плечо, чтобы никто не смел пялиться на мою полуобнаженную грудь. Я укутала младенца в одеяло и прижала к себе, баюкая его головку и чувствуя, как его пальцы с каждой секундой сжимаются все крепче.
Я потерла одеялом его попку и уткнулась носом в персиковый лобик, вдыхая угасающий аромат сладости.
— Вот этого мы и заберем.
— Иден, он…
— Только попробуй сказать мне, что он дефектный, сломанный или вряд ли выживет.
Он прикусил губу, желваки его на челюсти заходили ходуном. И хотя он промолчал, я видела, что ему хочется покачать головой.
— Зачем привязываться к ребенку, у которого так мало шансов? Он уже был мертв. Зачем обрекать себя на горе?
Я посмотрела на него с немой мольбой в глазах.
— Потому что в глазах матери, Торин, ни один ребенок не бывает дефектным или сломанным.
Глава 22

Торин
Поразительно, как ребенок может в один день ускользнуть от смерти, а в последующие пять — орать с мощью взрослого ветусианца.
Я смотрел на Габриэля. Крики, искажавшие его пятнистое личико, действовали мне на нервы. Они наполняли грудь противным давлением, заставляя чувствовать себя совершенно бесполезным. Что мне было делать с этим хрупким существом?
— Иден!
Вместо нее ответил душ — шум воды и всплески. Младенец становился все беспокойнее: он сучил ножками, зажмуривался, и слезы текли по контуру покрасневших губ.
Дрожащими руками я подхватил его под головку и туловище и начал укачивать так, как это делала Иден. Но ребенок продолжал плакать, кажется, еще громче.