— Это мой сын, и я запрещаю тебе брать его в таком состоянии.
— Убирайся! — пролаяла она, снова пустив в ход кулаки и изредка добавляя пинки. — Пусти меня…
— Хватит! — Я обхватил ее руками поперек груди и крепко прижал к себе, пятясь, пока она не уперлась спиной в шкафы. — Тебе нужно успокоиться, я вообще не понимаю, что на тебя нашло.
— В том-то и проблема. В твоей больной башке все это — норма.
— Пожалуйста, не говори так. — Я сглотнул, игнорируя кровоточащую рану, которую ее слова оставили в моем сердце. — Я люблю тебя.
Она уставилась на меня, широко открыв глаза, и губы ее разомкнулись так быстро, что я ожидал крика. Но она промолчала, и эта тишина была пугающей.
Иден медленно покачала головой.
— Ты не умеешь любить, Торин. Ты не знаешь, что это такое. И если ты не видишь во всем этом ничего дурного, то, возможно, ты и впрямь бракованный. Все вы.
Слова вонзились в то место внутри меня, о существовании которого я не знал до встречи с ней. Боль и ярость сдавили грудь, ребрам стало тесно.
Мои руки на ее теле смягчились, хватка превратилась в ласку. Я не обращал внимания на то, как ее дрожащее тело кричало о желании бороться. Холодными, онемевшими губами я коснулся ее шеи, осыпая поцелуями разгоряченную кожу, проходя по линии челюсти и впитывая остатки слез.
— Анам гайл, — шептал я между поцелуями. — Я люблю тебя. И Габриэля люблю. И того ребенка, что сейчас растет внутри тебя, я уже люблю. Они оба станут мостом между нашими мирами, укрепят Империю и обеспечат нам всем мир. Я обязан чтить наши традиции.
Она снова зарыдала, но слезы уже иссякли.
Наш дом превратился в оркестр из воплей, криков и стонов, и каждый звук бил по нервам, доводя меня до отчаяния. Наверное, я дал ей слишком много воли. Испортил ее своей беспрекословной преданностью.
Я ослабил хватку. Дыхание Иден успокоилось, а поведение… изменилось. Я предпринял последнюю попытку унять это безумие.
— У меня есть сердце, и оно принадлежит тебе. И ты — моя совесть.
Она усмехнулась и откинула голову назад. Глаза ее медленно открылись и посмотрели сквозь меня, будто я внезапно перестал существовать.
— Я хочу, чтобы ты ушел, Торин. Уходи и оставь меня в покое, как обещал.
Слова просочились в мои кости, словно гниль, оседая в самом мозгу и пожирая меня изнутри.
Она хотела, чтобы я ушел.
Хотела вычеркнуть меня из своей жизни.
Из нашей жизни.
— Нет, — твердо сказал я. — Ты моя, а я твой. Нам суждено быть вместе.
— Выходит, ты все-таки лжец.
— Обстоятельства изменились. — Даже в этих двух словах чувствовалось подступающее отчаяние. — Я люблю тебя и думаю, что ты тоже меня любишь. Будешь отрицать?
Горький смешок вырвался из ее горла, охрипшего от криков, сорванного рыданиями.
— Да. Я люблю тебя.
Эти слова должны были принести радость, но они лишь полоснули болью по ребрам.
Я смотрел на свою пару. Вся воля к борьбе покинула ее тело. Груда поражения у носков моих черных армейских сапог. Глаза ее потухли настолько, что она казалась свежим трупом. Куда делась та сильная женщина, которую я захватил в плен?
— Иден… — Я опустился перед ней на колени и взял на руки. Отсутствие сопротивления впрыснуло адреналин в мою кровь. — Скажи это еще раз.
— Я люблю тебя.
В ответе не было ни тени сомнения. Но почти сразу она добавила:
— И я хочу, чтобы ты ушел.
— Нет, — повторил я. И еще раз: — Нет. Ты говоришь это не всерьез.
Я прижался к ее губам, поцеловал, но ее рот остался неподвижным, холодным. Тогда я скользнул рукой под плотную ткань платья, лаская нежную плоть, которая всегда была такой теплой.
В ее глазах нашлось достаточно влаги для еще одной слезинки, скатившейся по щеке, но это было единственным признаком сопротивления. Она могла бы ударить меня. Толкнуть. Пнуть.
Но она просто сидела, обмякнув.
Позволяя мне делать с ее телом все, что угодно.
Отчаяние овладело каждой частичкой моего существа, усиленное надрывным, высоким, сверлящим мозг криком Габриэля. Иден подо мной была лишь пустой оболочкой, и сильный дух, который так манил меня, покинул ее.
Я смотрел на женщину, которую любил.
Я видел, как она кричит.
Видел, как она плачет.
Но я никогда не видел ее сломленной.
Подавленной — да, но не сломленной.
— Я останусь здесь, с тобой, — сказал я, и голос мой был таким холодным, что язык едва не примерз к небу. — Мы найдем тебе замену в агентстве. Ты не в том состоянии, чтобы работать.
Я подошел к качелям и вынул из них Габриэля, уголки его рта уже посинели от крика. Иден даже не шелохнулась. Она не смотрела, как я готовил бутылочку, расхаживая по кухне, затем кормил его.
Он заглатывал больше воздуха, чем молока, выпуская соску каждый раз, когда по телу проходил судорожный вздох. Слезы все еще блестели на его густых ресницах, обрамлявших тускло-зеленые глаза, которые в сумерках зимнего дня казались больше человеческими, чем ветусианскими.
— Какое-то время ты не будешь выходить из дома.
Я сам не понимал, зачем это сказал. Чтобы разозлить ее? Вырвать хоть какой-то выкрик? Хоть что-то, что доказало бы, что я не разрушил ее окончательно?
— И я не хочу, чтобы Анна тебя навещала. Я выставлю охрану, чтобы ты оставалась дома и получала лечение, пока твой разум не восстановится.
Ничего.
Даже не моргнула.
Я подошел к ней, ища ее душу там, где была лишь пустота.
— Ты слушаешь? Слышишь меня?
— Да.
Четкий ответ, взгляд расфокусирован.
— Тебе нечего мне сказать?
Проклятие? Оскорбление?
Даже головой не покачала.
В мучительной попытке вернуть ее к жизни я пал ниже, чем когда-либо.
— На следующей неделе я планировал привезти твою мать. Сюрпризом. Я отложу ее визит, пока ты не придешь в себя.
Я пристально следил за ней, но вместо искры не нашел… ничего.
Тогда я снова рухнул перед ней на колени.
— Чего ты хочешь, анам гайл? Скажи мне, потому что я не знаю, что делаю. Хочешь, чтобы я пошел против Империи ради тебя? Против наших традиций? Того, во что мы верим? Против того, кто мы есть? Мне вывести первую бригаду и сровнять Сенеку с землей вместе с Хранителями? Или самому напасть на них и стать убийцей, каким меня все и считали?
Я пристроил бутылочку на груди Габриэля и встряхнул ее за руку,