— Кого это волнует? — горько усмехаюсь я, обращаясь в пустоту и не ожидая ответа.
— Меня, — его голос звучит так тихо, что я едва слышу.
Ладони становятся липкими, я сжимаю их в кулаки и смотрю на лицо Майлза, ища хоть малейший признак лжи. Его нет, а мне так хочется, чтобы он был.
— Ты же не всерьёз? — спрашиваю я.
Он ёрзает на сиденье:
— Как будто тебе виднее.
— Что ты имеешь в виду?
— Забудь, — отрезает Майлз, тряхнув головой. — Мы застряли вместе, так что давай постараемся не ссориться.
Я скрещиваю руки на груди, кипя от злости. Это он начал ссору и даже не собирается её закончить! Разве это справедливо?
— Тебе всё равно. Ты меня ненавидишь.
— Я тебя не ненавижу.
— Ненавидишь, — настаиваю я.
Не знаю, зачем я всё это выясняю, если сейчас это не имеет значения. Майлз идёт на уступки, так зачем я поднимаю эту тему? С чего вдруг у меня появилась такая ненасытная потребность спорить с ним? А может быть, мне просто нужно доказать себе, что много лет назад я приняла правильное решение?
Его грудь вздымается и опускается. Секунда тишины, пока я жду его ответа.
— Я ненавижу ту, кем ты стала, — шепчет он. — Это не ты.
Пространство будто сжимается вокруг меня, и я перестаю дышать. Я никем не стала. Я всегда была такой. Той, кто не могла не совершать ошибок на каждом шагу. Вот кто я есть. Вот почему меня так сложно любить.
Глава 21
Майлз
— Я всегда была такой, — бормочет Эмма.
— Нет, не была, — мой взгляд скользит по ней: от нахмуренных бровей и опущенных глаз — к сжатым в кулаки рукам.
Она не всегда была такой грубой и замкнутой. Я точно не знаю, когда это началось, но Эмма стала отдаляться от меня ещё до трагедии с Дюком. Из единственного человека, который, как мне казалось, никогда меня не обидит, она превратилась в того, кто причинил мне самую сильную боль.
У меня сжимается сердце, когда я вспоминаю прежнюю улыбку Эммы.
Когда мы познакомились, я был ужасно застенчивым и у меня не было друзей, потому что мы только переехали в этот район. Но с ней было так легко общаться. Она обожала болтать, и когда она говорила, мир вокруг становился волшебным. Мы собирались не в парк, а на экспедицию на затерянный остров в Тихом океане. На её заднем дворе был не домик на дереве — это был за́мок. Каждое мгновение рядом с ней становилось приключением.
Иногда Эмма замолкала и задавала мне вопросы. Каждый раз, когда я отвечал, она наклонялась ближе, подпирая подбородок руками, и внимательно слушала. Даже когда я произносил всего несколько слов, она улыбалась так, будто мои глупые, незначительные мысли были чем-то важным. Это напоминало мне о том, как меня слушал папа.
Возможно, именно поэтому было так больно, когда Эмма отказалась от нашей дружбы. Она знала меня насквозь, во всех смыслах, и всё равно решила уйти. Неужели я был недостаточно хорош для неё?
Честно говоря, впервые за долгое время я вижу в ней прежний огонёк. То, как она набросилась на меня два дня назад и не желала слышать «нет», наводит меня на мысль, что прежняя Эмма всё ещё где-то глубоко внутри.
Она больше не произносит ни слова, и я тоже молчу. Не знаю, как осмыслить всё это и как вести себя с ней. Меня переполняют неразрешённые чувства: ненависть к тому, как она со мной обошлась, смятение, охватившее меня в тот момент, и то, как замирает моё сердце, когда она смотрит на меня.
Я завожу машину и трогаюсь с места.
— Куда мы едем?
— На заправку, — отвечаю я. Мы не можем стоять на обочине вечно. — Нам нужно дозаправиться до конца.
Эмма кивает, принимая мой ответ, и мы снова погружаемся в неловкое молчание. Это не то, к чему я привык. Обычно именно она заполняет паузы в разговоре, но теперь единственный звук — шуршание шин по асфальту.
Когда мы подъезжаем к заправке, я выхожу из машины и заливаю бензин, не сводя глаз с Эммы. Она прислоняется к окну, выглядя разбитой и уставшей.
Не знаю, что на меня находит, но я не могу этого вынести. Я не выдержу провести с ней остаток дня, если она будет расстроена всё это время.
Я захожу на заправку, иду прямиком к морозилке с мороженым и выбираю шоколадное с помадкой.
Вернувшись в машину, я кладу его Эмме на колени. Пластиковая обёртка шелестит, соприкасаясь с её штанами.
— Зачем это? — удивляется она.
— Я подумал, что ты хочешь есть.
— Мороженое?
— Просто ешь. Я взял твоё любимое.
Эмма смотрит на батончик мороженого, но не открывает его.
Я никогда раньше не видел, чтобы она колебалась перед мороженым. Это её любимое лакомство — в чём же дело? Ей не нравится эта марка? Или её вкус изменился?
— Почему ты так добр ко мне? — спрашивает Эмма, не отрывая взгляда от мороженого.
— Не знаю. — Это правда. Я не понимаю, что чувствую и почему. Когда она сидит рядом со мной, я теряю равновесие и не могу сосредоточиться. Может, это старая привычка заботиться о ней проснулась, или просто я слишком взволнован, чтобы мыслить здраво.
Эмма сидит неподвижно, погружённая в свои мысли, и я не могу не гадать, о чём она думает. Почему её так волнует, что я добр к ней? Неужели она предпочитает, чтобы мы снова грызлись друг с другом?
При такой температуре мороженое скоро растает. Я протягиваю руку:
— Я открою.
— Нет, всё в порядке.
Эмма двигается молниеносно, и в следующее мгновение её рука оказывается поверх моей. Моё сердцебиение ускоряется от нежного тепла её ладони, и по какой-то причине я не могу отстраниться. Всё, о чём я могу думать сейчас, — как долго она меня избегала, а теперь вдруг снова рядом.
Это прикосновение ощущается иначе. Она не ведёт себя враждебно или грубо, а просто существует в одном пространстве со мной прямо сейчас.
Эмма отдёргивает свою руку:
— Прости…
— Почему ты меня оттолкнула? — выпаливаю я, руки дрожат от волнения, пробегающего по телу.
Мне нужно знать, а она ничего не объяснила тогда. Просто отмахнулась от меня и отказалась разговаривать. На этот раз Эмма точно не сбежит.
— Что?
— Почему ты оттолкнула меня тогда? — повторяю я медленнее.
Она возится с ремнём безопасности, ослабляет его, будто он слишком тугой.
— Ты знаешь, что произошло.