Я обнимаю её в ответ, крепко прижимая к себе:
— Я тебя не брошу.
— Обещаешь?
Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы увидеть её лицо, покрасневшие щёки и опухшие глаза. Смахиваю её слёзы и не спешу опускать руку.
— Клянусь, — произношу я. Эмма кивает, но этого недостаточно. Мне нужно, чтобы она безоговорочно верила мне. — Посмотри на меня. Разве я лгу?
Её взгляд скользит по мне, пока не встречается с моим:
— Нет.
— Всё будет хорошо, — улыбаюсь я.
— Хорошо, — соглашается Эмма и делает глубокий вдох, чтобы успокоиться.
Я смотрю в её заплаканные глаза, и моё сердце сжимается от желания помочь ей.
— Можем ли мы забыть последние несколько лет? Хотя бы на сегодня? — спрашиваю я.
— Я не знаю как, — отвечает она, кусая губы.
— Давай попробуем, — предлагаю я. — Давай притворимся, что просто проводим время вместе, как раньше.
— Зачем тебе это?
— Потому что я скучаю по тебе.
Она колеблется, глядя на меня и размышляя. Я могу только догадываться, что творится у неё в голове. Но потом она кивает:
— Хорошо. Только на сегодня.
Мои губы невольно приподнимаются в улыбке. Я вновь нахожу ладонь Эммы и сжимаю в своей:
— Давай вернёмся внутрь.
Я держал её за руку бессчётное число раз раньше, но сейчас всё иначе, чем в детстве. Шутки кончились. Я чувствую её ладонь так остро, словно по руке пробегает электрический разряд, и в то же время не хочу отпускать.
Я хочу снова привыкнуть к этому ощущению и стараюсь не думать о том, что будет дальше. Не могу отделаться от мысли, что эта Эмма здесь чужая, и это меня нервирует. Боюсь, что стоит мне отвернуться, и она растворится в воздухе.
Сжимаю её ладонь ещё крепче: я только что вернул свою Эмму и не хочу снова потерять её, особенно сейчас, когда за какие-то считанные часы мы продвинулись дальше, чем за годы.
Мне неизвестно, что принесёт завтрашний день. Я знаю только одно: сегодня она рядом со мной, и я не собираюсь терять ни минуты. Буду относиться к сегодняшнему дню так, будто это единственный день, что нам отведён.
А вдруг так и есть?
***
Позавтракав, мы возвращаемся к машине и снова оказываемся в тупике, пытаясь придумать, чем заняться дальше. У нас впереди целый день, ещё даже девяти нет.
— Я выбрал закусочную. Теперь твоя очередь выбирать, — подмигиваю я Эмме.
Она чешет затылок:
— Понятия не имею.
— Не верю. Ты же Эмма Адлер, ради всего святого! У тебя идеи появлялись с той секунды, как ты родилась.
Она застенчиво улыбается:
— Ну, насчёт этого я не уверена.
— Это правда, — настаиваю я. — Закрой глаза и скажи мне первое, что придёт в голову.
Эмма крепко зажмуривается и поджимает губы, задумываясь. В этот миг я вижу проблеск прежней Эммы — той самой, игривой, какой она была.
— Знаю! — восклицает она.
— О, ты знаешь?
На её лице появляется лукавая усмешка:
— Да.
— Мне стоит волноваться?
— Не-а, — машет она рукой. — Всё будет в порядке.
— Ну, не знаю… — вздыхаю я. — Мне кажется, ты слишком уж взволнована тем, что выбрала.
Эмма выпрямляется и качает головой:
— Будет весело.
— Куда едем?
Она достаёт телефон и начинает искать что-то на карте. Наконец, найдя нужное, она показывает мне адрес:
— Хочу поехать в этот секонд-хенд.
— Секонд-хенд? — Я даже не могу предположить, что она задумала, но не стану спорить, раз она так рада по этому поводу.
— О, да… — мечтательно вздыхает Эмма, едва сдерживая улыбку, и блеск, которого не хватало в её глазах, снова появляется.
Заводя машину, я тянусь к её руке. На долю секунды меня охватывает страх, что она не позволит мне снова держать её, но Эмма не отстраняется. Она ведёт себя так, будто это самая естественная вещь на свете.
По дороге она подсказывает мне маршрут, пока мы не добираемся до большого секонд-хенда в нескольких кварталах от закусочной.
Когда мы заходим внутрь, нас встречают белые флуоресцентные лампы, разноцветные ряды разномастной одежды и случайные предметы домашнего обихода.
Я наклоняюсь ближе и шепчу Эмме на ухо:
— Ты собираешься сказать мне, зачем мы здесь?
Её улыбка становится шире, и она тянет меня к стойкам с одеждой:
— Мы будем играть в «секонд-рулетку».
Эмма произносит это так, будто мне известно, что это, но я никогда о таком не слышал.
Мы направляемся в мужской отдел, где по обе стороны от прохода висят тонны рубашек, и когда доходим до конца ряда, Эмма останавливает меня:
— Встань здесь.
Я делаю, как мне сказано.
Она буквально подпрыгивает от восторга:
— Я так давно хотела это сделать, но Мэллори всегда отказывалась.
— Так, теперь я точно волнуюсь.
— Оно того сто́ит, — заверяет Эмма. И смеётся.
И правда сто́ит. Она смеётся и улыбается. Моё сердце трепещет, когда от её улыбки на левой щеке появляется намёк на ямочку. Я ловлю себя на том, что засматриваюсь на её длинные ресницы, обрамляющие глаза, и в одно мгновение вспоминаю, как сильно я скучал по её лицу.
— Положи руку сюда, — подсказывает Эмма, кладя мою руку на ближайшую рубашку, затем бежит в другой конец ряда. — Теперь закрой глаза и иди вперёд. Когда я скажу остановиться, ты должен схватить любую рубашку, на которой окажется твоя рука.
— Ох, чёрт, — сокрушаюсь я, замечая широкий выбор перед собой. Здесь есть всё: от простых рубашек на пуговицах до тех, что больше подойдут для отпуска в тропиках. Зная Эмму, она наверняка попытается собрать самый нелепый наряд из возможных.
— Закрой глаза! — кричит Эмма с другого конца прохода.
Я зажмуриваюсь.
— Хорошо, — смеётся она. — Начинай идти.
Я шагаю вперёд, проводя рукой по рубашкам, пока иду на её голос.
— Иди дальше. Продолжай. Хорошо, теперь стоп! — командует Эмма.
Я медленно приоткрываю глаза, готовясь к худшему. Моя рука лежит на флуоресцентно-розовой рубашке с глубоким V-образным вырезом. Это не то, что я обычно ношу, но всё же лучше, чем рубашка с бахромой или в технике тай-дай [9], что висят дальше по проходу.
Эмма визжит от радости и подбегает ко мне. Вытаскивает рубашку, поднимает повыше, чтобы получше рассмотреть. Повернувшись, она прикладывает её к моей груди:
— Идеально.
— Ты так думаешь? Не