Стряхнув с себя воспоминания, Воронина смело посмотрела в глаза Муфаеву и поинтересовалась:
– И что же вы от меня хотите? Да, я отгоняла машину Марии к лесу. Женская месть. Чтобы не ездила на подарке моего сына к любовникам.
– А труп Марии злые люди запихнули туда уже после?
– Насчет трупа ничего не скажу. Я отгоняла пустую машину. Скорее всего, Мария пошла искать ее, а дальше случилось то, что случилось. Без моего участия.
– Версия интересная, хоть и бестолковая. – Муфаев помолчал. – Дело в том, что в реке, недалеко от номеров автомобиля, обнаружили орудие убийства. Без сомнений, это именно то, чем убили Марию, структура ран на трупе соответствует. А на этом орудии – четкие отпечатки пальцев. И ваших пальчиков там действительно нет. Ваши есть только на руле автомобиля.
– О чем я и говорю, – презрительно усмехнулась Инга Давыдовна.
– Но есть другие, – продолжил Муфаев. – И они принадлежат вашей внучке, Полине. Вы выгораживаете ее, но она убила свою мать.
Юков заметил, как стремительно побледнело лицо Ворониной. Ее глаза расширились, забегали, и вдруг она схватила Муфаева за рукав:
– Как – Полинины? Вы не ошиблись?
– Нет.
– И там нет других отпечатков?
– А чьи там должны быть отпечатки? – вкрадчиво спросил Муфаев и вдруг заорал, нависая над женщиной: – Говори! Все равно твоей Полине двадцать лет мотать, у нее в комнате шмотки в крови нашли, доказательств – задницей жри, щас явку писать будет!
– Это Галя убила! – крикнула Инга. – Какая явка, опомнитесь!.. – И она обмякла на стуле. Юков переглянулся с Кимировым и поднялся:
– Надо нашатыря, наверное…
– Сама встанет, – буркнул Муфаев, усаживаясь на стул. – Топорик, видно, жамкали периодически, там отпечатков – до хрена, но Галины этой самые четкие, прям в кровь вмазанные. Чего ж бабка их не стерла?.. Непонятно. Упаковала топор, как криминалисты не упаковывают, чтоб прям все сохранилось.
– В себя приходит, – заметил Киндер, и Муфаев замолчал.
Очнувшись, Инга Давыдовна попросила воды, после – разрешения покурить.
– Я все объясню, – отстраненно проговорила она. – Но дайте мне прийти в себя.
Оперативники решили ковать железо, пока горячо, и после короткого опроса отвезли свидетельницу к следователю, где тот допросил Ингу Давыдовну уже развернуто и подробно. Не оправившись от шока, вызванного известием об отпечатках пальцев, она давала показания, не слишком обратив внимания на положение ст. 51 Конституции РФ, которая давала возможность не свидетельствовать против своих близких; справедливости ради, следователь также не слишком делал на этом акцент, однако указанная статья была выделена отдельной строчкой в протоколе, и Воронина-старшая поставила там свою размашистую подпись.
Позже Инга Давыдовна не раз корила себя за проявленную слабость, которая помешала ей собраться с мыслями, позвонить адвокату, сделать паузу перед допросом, подумать; однако в тот момент ей было страшно, что на красавицу Полину, единственную надежду семьи, ляжет чудовищное обвинение; а какой она выйдет через двадцать лет? Сможет ли иметь детей? Ведь Галина больна, и большой вопрос, как быстро заболевание начнет прогрессировать, если оно проявилось в столь раннем возрасте. Получится ли у нее родить здорового ребенка? Наследственный риск передачи ее болезни мал, но все же присутствует… Инге Давыдовне очень хотелось, чтобы Петр увидел внуков, а она – правнуков. Поэтому она и рассказала чужим, отстраненным голосом о том, что произошло вечером одиннадцатого июня.
– Я могу вернуться к сыну? – подписав свой протокол допроса и не глядя на следователя, спросила она.
Жуков кивнул:
– Разумеется.
– А вы можете… не тревожить нас хотя бы до поминок? Я все рассказала, мы не собираемся прятаться, но дайте девочкам хотя бы по-человечески проститься с матерью.
Следователь Жуков был неопытным специалистом и эмпатичным человеком; только это заставило его, отпустив свидетельницу, отправиться к Нехалину с наивным вопросом:
– Я могу задержать обвиняемое лицо после похорон?
Нехалин, всецело погруженный в рабочие мысли, не сразу понял, что от него хочет молодой сотрудник.
– После чьих похорон? – буркнул он. – После его собственных – нет.
– Не так выразился. Могу я отпустить обвиняемое лицо сходить на похороны?
Нехалин, с трудом выныривая из собственных раздумий, тяжелым взглядом уставился на Жукова.
– Зачем? – уточнил он. – Ему скучно, что ли, на похороны просится?
– Да нет же! По делу об убийстве Ворониной нашли преступника. Дочка ее убила, младшая.
– Отлично! – просиял руководитель отдела. – Час назад прислали запрос по этому убою, думал, что еще сочинить… У тебя в кабинете дочка?
– Я зачем и пришел, – оживился Жуков. – У них завтра похороны, потерпевшую нашу как раз того… земле предают. И меня попросили, чтоб дочка смогла на кладбище присутствовать, ее пока по девяносто первой статье не задерживать. Ну… поступить по-человечески.
С полминуты Нехалин молчал, часто моргая.
Такого могучего ора из кабинета руководителя отдела, обычно спокойного и сдержанного, не раздавалось никогда. Секретарь, формировавшая контрольные производства в виде копий материалов уголовных дел, едва не выронила папку из рук, а охранник на общем КПП стал набирать внутренний номер телефона – узнать, не нужна ли помощь.
– Ты что, разума лишился?! – вопил Нехалин, привстав над столом. – Какие, в задницу, похороны, какие дочки, какие, к бесу, человеки! У тебя убийца на свободе!!! Ты еще сам на кладбище ее своди, чтоб она в гроб плюнула! Ты где учился?! Дуй немедленно за этой девкой и задерживай ее! – Выдохшись, руководитель отдела плюхнулся в кресло и добавил: – Иначе сам вместо нее сядешь. За халатность. А ей папа билет на самолет купит в Японию, или откуда там нет экстрадиции. Если еще не купил. Что стоишь?!
Побледневший Жуков, пятясь, выскочил за дверь, на ходу доставая смартфон.
Петр Воронин, совершенно добровольно взявший на себя все хлопоты по организации похорон, жалел только об одном: что вошел в морг договориться с танатопрактиком [15] о посмертном макияже и посмотрел на покойную жену в гробу. Это зрелище навсегда запечатлелось в его памяти, хотя распухшее, сине-бурое лицо с уродливыми разлагающимися ранами и рассеченной надвое глазницей не имело ничего общего с его красавицей Марией. Он был готов заплатить любые деньги, чтобы чудовищное зрелище не увидели близкие люди, но сомневался, что это возможно исправить.
– Посмотрите позже результат, – флегматично сказал танатопрактик. – Конечно, спящей царевны не получится, но следы я скрою.
– Может, занавесочку какую ей? На лицо?
– Сначала попробуем грим.
Специалист не подвел: после посмертной косметологии Мария не только была узнаваема, но и не выглядела жертвой преступления. Лицо ее было чуть суровее, чем обычно, и