Вукас испытал неожиданный, но такой сильный прилив ненависти, что у него самопроизвольно сжались руки в кулаки. Если бы Галина была сейчас на кладбище, Вукасу тяжело было бы сдержать себя и не наброситься на подростка. Он вспомнил слова Лайковой, что девушка уже задержана полицией, и подумал: «Надеюсь, за такое дают пожизненное».
Петр Воронин стоял у могилы рядом со старшей дочерью и молчал. В его голову лезли совершенно посторонние мысли: воспоминания о том, как он провел десять суток в камере, оболгав себя; тогда это казалось ему отличным выходом, но теперь, после разговоров с адвокатом, он понимал, как сильно рисковал. И как ему повезло, что полицейские не успели представиться тогда, на бульваре: получил бы в итоге судимость на ровном месте. Хотя он не собирался становиться депутатом или работать в ФСБ, так что какая уж разница, разве что детям бы навредил…
Краем глаза он взглянул на безучастную Полину, которая смотрела прямо перед собой и, кажется, не слишком понимала, где находится. После сообщения об убийстве матери у нее случилась сильнейшая истерика, которая закончилась вызовом «Скорой помощи»; в момент приезда Лики Леонидовны подежурить рядом с девочками старшая внучка была под воздействием успокоительных, иначе бы так и рвалась в морг посмотреть на тело. Когда действие лекарства прошло, младшую дочь Петра уже задержали, но Полина, не зная об этом, так активно порывалась бежать в прокуратуру и писать жалобы на полицию, которая не ищет убийцу, что Лайковой пришлось рассказать ей правду о младшей сестре. Это настолько травмировало Полину, что она перестала разговаривать и молчала вторые сутки; Инга Давыдовна переживала, что из-за стрессовой реакции у девочки тоже может начаться психическое расстройство, и злилась на сватью.
Когда гроб опустили в яму, Полина покачнулась, едва не упав; Петр подхватил ее, прижал к своему боку и подумал о том, что он был прав: жизнь их уже никогда не станет прежней, сколько бы лет ни прошло.
Галине Ворониной было предъявлено обвинение в убийстве ее матери, заведомо находящейся в состоянии беременности; поскольку последняя и послужила мотивом для убийства, доказывать «заведомость» не пришлось, несмотря на малый срок. Это было так называемое квалифицированное убийство, и срок отбывания наказания за него был предусмотрен больший: от восьми до двадцати лет либо пожизненно; однако с учетом того, что Галине не исполнилось шестнадцати, судом ей могло быть назначено наказание не свыше десяти лет с отбыванием срока в воспитательной колонии. Узнав об этом, отец и бабушка убийцы испытали смешанные чувства, а Полина Воронина пришла в ярость.
– Что?! – кричала она. – Не больше десяти лет?! Это чудовище убило маму, малыша в ней – и через десять лет снова будет гулять по улицам?!
– Поля, эти десять лет она проведет за решеткой, – с горечью отвечал отец. – Лучшие годы юности.
– Да мне плевать, пусть хоть сдохнет там, видеть ее не хочу больше!
Петр Воронин с болью думал о том, что его дочь стала преступницей, с огромным сожалением и чувством вины вспоминал о жене – перед глазами раз за разом всплывало ее изуродованное лицо, – но он не мог не беспокоиться о Галине. У девочки и без того слабая психика, что-то станет с ней в тюрьме, что с ней уже сейчас? В суде не удалось добиться домашнего ареста, и Воронин корил себя за то, что не нашел выходов на судей, не смог облегчить дочери и без того тяжелое положение. Убить мать – что может быть страшнее! Адвокат сказал, что на аффект можно не рассчитывать: девчонка после убийства переоделась и спрятала вещи, даже помыться не забыла, в состоянии аффекта таких разумных действий не совершают. И упомянутое в статье «аморальное поведение потерпевшего» в виде беременности от другого мужчины здесь никак не применить. «Вот если бы вы ее убили, – с каким-то даже сожалением сказала сотрудница адвокатской конторы, – то еще можно было бы что-то думать…» Петр только руками развел.
Еще тяжелее было Инге Давыдовне. Для Петра покойница, даже с чужим ребенком в чреве, была женой, женщиной, которую он любил, с которой жил почти двадцать лет. А для Ворониной-старшей – чужим человеком, родственником обожаемых внучек, не более. И теперь из-за этого человека ее кровинку с осунувшимся лицом и полными ужаса глазами выводили из зала суда закованную в наручники.
– Сделай что-нибудь! – кричала Инга Давыдовна сыну. – Ей нельзя в тюрьму! Ты сам был там, ты помнишь, что это такое!
Петр, хоть в тюрьме как таковой и не был, кивал и молчал, не считая своевременным разъяснять разницу между СИЗО и ИВС. Он оказался между двух огней: мать, которая во что бы то ни стало хотела спасти Галину от заключения и требовала то писать жалобы на действия следователя и сотрудников полиции, то подавать прошение президенту, и старшая дочь, которая ультимативно заявила: если Галину вернут домой, она лично скинет ее со второго этажа. «На адвоката можете не тратиться, за это я отсижу с удовольствием!» – уведомила их с бабушкой Полина. Инга Давыдовна схватилась за голову, попробовала было поговорить с внучкой, но та захлопнула дверь в свою комнату и защелкнула замок.
Третьим «огнем» оказались чувства Петра к своей младшей дочери: глухое раздражение и неприязнь были в нем так сильны, что он стыдился их, пытался вызвать из памяти картины из детства Галины, теплые воспоминания, но все это разбивалось о возникшую отчужденность. Все связанные с дочерью милые мелочи перекрывались опухшим лицом Марии: с перерубленным лбом, вытекшим глазом.
Единственное, на что надеялась Воронина-старшая, это на судебную психолого-психиатрическую экспертизу, которую должны были назначить Галине в обязательном порядке: особо тяжкое преступление, несовершеннолетняя убийца – по такой категории дел необходимо учитывать состояние психики обвиняемого, а у девочки еще и диагноз, пусть и не упомянутый официально. Проконсультировавшись с адвокатом, Инга Давыдовна узнала, что в случае обнаружения у внучки психического расстройства ей могут быть назначены вместо наказания принудительные меры медицинского характера; слово «принудительные» она тут же отбросила – договоримся! Там уже решим с врачами, чтобы девочку не трогали, поскучает годик в стационаре и выйдет на свободу. После этой консультации у Ворониной-старшей немного отлегло от сердца: расстройство психики у Галины было настоящим, и не учесть его не могли. Но как скажутся на домашней нервной девочке дни, проведенные в изоляторе?!
В отношении самой Инги Давыдовны также был составлен рапорт об обнаружении признаков состава