Возникла небольшая процессуальная заминка в связи со статусом потерпевшего: признавать ли таковым мужа покойной, если он со своей стороны обеспечивает защиту убийцы и отказывается давать повторные показания по делу вообще? Посоветовавшись, потерпевшими признали мать и старшую дочь Марии Ворониной; Петр не возражал, но и не сделал ничего, чтобы интересы Полины кто-то представлял на следствии и в суде, помогая ей разбираться в процессуальных тонкостях. «Хватит на это и государственного обвинителя», – буркнул он в ответ на ее просьбу о поддержке, и тогда Лика Леонидовна наняла адвоката сама.
Лайковой было тяжелее всех. Младшая внучка зарубила топором ее дочь, старшая была на грани нервного срыва… Лика Леонидовна, ложась спать, иногда молилась, чтобы не увидеть следующее утро, а потом каялась в своих словах. Психика была на пределе.
– Я так и не понял, зачем было устраивать этот цирк с бабкой, если вы изначально знали, кто убийца? – спросил сержант Орский, выбрав момент, когда Муфаев был в благодушном настроении.
– Потому что там был смазанный отпечаток пальца Полины Ворониной, – пояснил оперативник. – Я же говорю, топориком тем частенько пользовались, может, рост свой на двери отмечали… На одних «пальчиках» далеко не уедешь, а вот точно зная, кто убийца, доказательственную базу под него собрать намного легче. Адвокат бы уцепился, что и второй сестры отпечатки имеются, – а мы ему и соседей нашли, которые видели Полину напротив телевизора, и очевидца, что рассказал, как Галина шмотье свое закапывала… И вот тут-то ее отпечатки, да еще с пояснением эксперта, что именно таким образом должна была располагаться ее ладонь при совершении преступления, уже конкретную роль играют. А о Полининых можно забыть.
– Так убийца же и без того призналась.
– А если бы нет? Тем более грош цена признанию несовершеннолетней, да еще и шизофренички. Завтра она тебе признается в том, что по ночам превращается в мышь.
– В какую мышь?
Муфаев внимательно посмотрел на Орского и подумал, что иногда некомплект сотрудников – это даже лучше, чем комплект, но вот с такими.
Конечно, оперативникам пришлось выслушать немало вопросов, отчего они тянули так долго; по сути, получалось, что липовое алиби друг другу обеспечивали Инга Давыдовна с внучкой, а сотрудники взяли и съели эту историю о задушевных вечерних посиделках. Разумеется, сильно на них не наезжали по принципу «победителей не судят», но осадочек остался.
Жуков еще на следствии назначил в отношении Галины Ворониной комплексную психолого-психиатрическую экспертизу, для чего запросил данные о ее болезнях из всех известных ему источников и с удивлением увидел девственно-чистые страницы по отношению к тому, что могло касаться ее психики. Родители Галины посчитали, что лучше любым способом уберечь девочку от официальной фиксации диагноза, а теперь, уже на суде, их забота могла выйти обвиняемой боком.
– Если откровенно, – признался Юков, – мне она показалась странной еще в первый день нашего знакомства. Чересчур эмоциональная и какая-то… незрелая, что ли. Подростки так себя не ведут.
– Это ты с другой категорией подростков имеешь дело, – заметил Муфаев. – С бандитами, с наркоманами, с бродягами. С неблагополучным пластом общества. А тут дочка богатых родителей, росла в хрустальном дворце, горя не знала, и на тебе – сказка рушится. Может, у нее на фоне развода родителей реактивный психоз начался.
– Ну да, конечно. Такой психоз, что шмотки в материнской крови в канаву сунуть не забыла, а потом сидела тут, изображала несчастную: найдите мою маму! Там актерское мастерство, а не шизофрения, вот попомни мои слова.
– Заключение придет, поглядим…
Воронины продали дом и разъехались; были куплены четыре «однушки», причем на покупке четвертой настояла Инга Давыдовна, справедливо рассудив, что по выходе Галины из тюрьмы ей тоже где-то нужно будет жить.
– По мне, так пусть живет на улице, – отрезала Полина. Это был последний их разговор: с бабушкой по отцу девушка прекратила всяческие контакты, а с Ликой Леонидовной, напротив, очень сблизилась. Петр Воронин согласился с матерью и купил две квартиры ближе к центру, для себя и старшей дочери, а две – неподалеку от выезда из города. Он предлагал Инге Давыдовне небольшой дом, но та отказалась, сославшись на возраст.
– Если бы всей семьей жить, как раньше, – вздохнула она. – Я вообще не понимаю, сынок, зачем ты затеял весь этот размен, продал семейное гнездо.
– Мама, – осторожно сказал Петр, – в этом, извини, чертовом гнезде произошло убийство. И какое убийство.
Инга Давыдовна поморщилась.
– Сам знаешь, что время стирает раны, – наставительно проговорила она. – И сестры бы примирились. А вот такой хороший дом нам уже не найти.
Впервые Петр Воронин посмотрел на мать словно со стороны. Он с огромным трудом принял то, что она скрывала жуткое преступление, оправдывая это страхом за любимую внучку; но ее слова о доме поразили до глубины души. Воронина-старшая действительно не видела ничего такого в том, что на пороге «гнезда» дочь зарубила топором свою мать, а сама Инга Давыдовна отмывала с дворовой плитки кровь невестки.
– Ну что? – правильно истолковала родственница взгляд сына. – Возможно, это цинично, но Мария была виновата во всем сама. И вы рано или поздно это поняли бы.
– Виновата? И ты допускаешь, что за это ее вправе лишить жизни собственный ребенок?
– Нужно было вести себя достойно. Так или иначе, ее больше нет, а вот хорошие дома на дороге не валяются.
Петр еще раз поздравил себя со своевременной продажей недвижимости.
Кимиров отправился на курсы повышения квалификации и прославился на всю область тем, что на риторический вопрос лектора: «Где преступники прячут расчлененные останки?» – громко крикнул на всю аудиторию: «Если будут говорить, что на мусорке, не верьте!»
Вукас уволился из риелторского агентства, а сразу после того, как дал показания на суде по делу Ворониной, уехал в неизвестном направлении. На судебном заседании, услышав, что свидетель являлся любовником Марии, Галина Воронина оживилась и стала кричать, что именно Вукас – виновник того, что произошло; с ней случилась истерика, и заседание даже