Нет, не я. Скорее всего они позвонили его отцу. Он постоянно говорил с отцом.
Они позвонили его отцу. Черт.
Я спрашиваю, куда повезли Эдоардо, – мне называют больницу. Я выхожу из отеля, но останавливаюсь на полпути. Я боюсь узнать ответы на свои вопросы, потому что случиться могло все что угодно.
А я, как последняя идиотка, смеялась над его болезнью.
Я не пыталась ему помочь.
Я подталкивала его к огню, и, кажется, он обжегся.
Я снова и снова повторяю себе, что это я во всем виновата. Это моя, только моя вина. И сейчас я хочу только одного – вернуться назад.
Я бы все отдала, чтобы перемотать обратно свою жизнь. Свою и его. Rewind.
33
Она крепко обнимает меня.
А потом дает пощечину.
Я стою перед Моей Матерью со скрипкой на плече и все еще ощущаю запах Нью-Йорка.
– Я тоже в семнадцать лет сбежала из дома со своим парнем, – неожиданно заявляет она. – Но только на выходные. И без угрозы для жизни.
Она делает небольшую паузу и продолжает, не сводя с меня глаз:
– Я говорила с родителями Эдоардо Маркони. Его отец в отчаянии. Ты знала, что он болен? Причем очень редким заболеванием. Некоторые вещи никогда не следует недооценивать.
– Ты даже не представляешь, насколько права, – шепчу я.
– В любом случае, к счастью, все, кажется, обошлось. Его поместили в отличную больницу и сделали операцию. Думаю, они скоро вернутся в Италию.
Мать берет меня за руку, ведет в спальню и усаживает на двуспальную кровать, которой она теперь пользуется как большой односпальной.
– Я знаю о прослушивании, – говорит Моя Мать.
Откуда? Сузанна? Я не верю, что она предала меня, но… я знаю, какой настойчивой и убедительной может быть Моя Мать… Ну и потом, со скрипкой на плече, я, конечно, не могу ничего отрицать. Я ставлю скрипку на пол.
– Я очень недовольна тобой, Аврора. Ты все делала тайком, крала, лгала. А твой друг… Я уж не говорю об этой школе в Нью-Йорке. Я не понимаю, о чем ты думала, – ее голос вдруг повышается на две октавы. – Хотела стать великим скрипачом? Пора уже вырасти, Аврора.
– Я хорошо играла, – успеваю вставить я.
У меня дрожат губы. На меня обрушивается вся неуверенность этого мира.
Моя Мать ласкает меня взглядом, как будто я ребенок, упорно желающий верить в Деда Мороза. Ее голос смягчается.
– Аврора, я знаю, что ты умница, – шепчет Моя Мать. – Но ты очень хрупкая. Ты как твой отец. Этот мир не для тебя. Тебе нужна более размеренная, более нормальная жизнь.
Прежде чем я успеваю понять смысл ее слов, она берет в руки футляр для скрипки.
– Что ты делаешь? – спрашиваю я, глядя, как Моя Мать выносит скрипку из комнаты.
Она кладет ее в свой кабинет и закрывает дверь. В голове возникает образ мертвой скрипки, которая больше никогда не будет звучать.
– Я не хочу, чтобы ты закончила, как твой отец. Ты не должна стать тем, кем стал он. Одно сплошное разочарование. Я знаю, что сейчас ты меня ненавидишь, но… однажды ты скажешь мне спасибо.
Мне хочется ударить ее по лицу. Точно так же, как я ударила Маркони в то утро много веков назад.
Но я остаюсь неподвижно сидеть на кровати, совершенно опустошенная.
* * *
Во вторник я возвращаюсь в школу.
Не знаю, зачем это делаю, зато точно знаю, что меня ждет.
Едва я вхожу в вестибюль, все начинают на меня пялиться. Даже люди, с которыми я никогда раньше не разговаривала.
Они все знают. Знают, что Эдоардо чуть не умер. И все из-за меня.
Я иду в наш класс. Одноклассники даже не замечают меня. О’кей, так даже лучше. Винчи и Сузанна в дальнем углу класса разговаривают с Гидони, Ферретти и другими. Биологички еще нет.
– Нет, ну понятно, что аппендицит сам по себе ерунда, – рассуждает Винчи, – но из-за своей болезни он не чувствует боли, и в итоге аппендицит перерос в перитонит, и он мог даже умереть. Если бы я знал, что он собирается в Нью-Йорк, я бы ему сказал…
Я замираю на месте столбом.
Винчи не знал.
Эдоардо не сдержал обещания.
Он доверил свою жизнь только мне.
Я едва сдерживаю улыбку, думая, какой он идиот, и едва сдерживаю слезы, потому что он мог умереть и в этом была только моя вина.
Мне не обязательно его видеть. Я просто хочу знать, как он. Хочу знать, что произошло.
Мне никто ничего не рассказывает. Никто не хочет говорить со мной. Я даже к Чиро пошла, просила пустить в дом или сказать синьору Маркони, что я хочу знать, как дела у Эдоардо. Но он сделал вид, что не знает меня.
Эдоардо не отвечает на звонки. Не читает сообщения. Вообще никак не реагирует. И мне кажется, что я схожу с ума, потому что ничего не знаю.
А вот Винчи, похоже, знает все.
– Но теперь ведь ему лучше, да? Когда он вернется? – спрашивает Гидони.
– Операция, кажется, прошла успешно. Завтра родители привезут его в Италию. Его поместят тут, в Сан-Раффаэле.
– Блин, он же отстанет, – вставляет лузер Ферретти. – Как он экзамены будет сдавать? Сейчас же самые важные дни…
Гидони дает ему подзатыльник, кто-то смеется, кто-то называет его идиотом.
– Когда его можно будет проведать?
Винчи пожимает плечами.
– Я поеду в больницу в понедельник вечером. Но его родители сказали, что он пока не может принимать много посетителей.
Сузанна держит Винчи под руку, и я подозреваю, что у нее в глазах стоят слезы. Я замерла прямо у них за спиной, но на меня никто не обращает внимания. Я хочу попросить у Винчи телефон матери или отца Эдо, но в этот момент в класс входит Сельва. Винчи поворачивается и смотрит на меня как на какую-то отвратительную мерзость.
Вернувшись после школы домой, я закрываюсь в своей комнате и начинаю реветь.
Я чуть не потеряла единственного человека в мире, которому было до меня дело.
Я беру с комода лезвие.
Слегка нажимаю.
Я хочу это сделать, мне это нужно.
Я должна это сделать.
Я до крови прикусываю губы, но не делаю этого.
Я обещала себе и Эдо. Пусть он оказался идиотом и не сдержал свое обещание, я не такая.
Сузанна со мной не разговаривает.
Винчи ненавидит.
Эдоардо не отвечает.
Моя Мать не понимает.
Ну и пусть. Это все равно не способ решать