Возможно, было бы достаточно только тех двух слов, но я никогда их не произносил.
После похорон на Монументальном кладбище я держусь в стороне, игнорируя процессию учеников, которые подходят пожать руку скорбящим родителям.
– Я понимаю, что мы в ссоре, – говорит Винчи, вырастая рядом со мной, весь в черном.
– Думаешь, я страдаю? Ты так до сих пор и не понял, кто я такой? Я ничего не чувствую.
В ответ Винчи обнимает меня. Я прижимаю его к себе.
– Я не знаю, что значит страдать твоей болезнью или влюбиться в Аврору Вольтерра. – Винчи делает паузу и добавляет: – Но я с одиннадцати лет считаю тебя своим другом, я помню, как однажды воткнул тебе в руку ножницы и ты ничего не сказал. И пусть я не знаю, что значит быть таким, как ты, я знаю тебя. И я тебя люблю.
Я обнимаю Винчи еще крепче и улыбаюсь ему. Я скучал по нему.
– Но я должен извиниться перед тобой. Ты бросил меня ради Авроры, и я перестал соображать.
– Я не бросал тебя ради Авроры…
Винчи делает знак рукой, как будто говоря, что он и без моих слов прекрасно знает, что произошло.
– Мне казалось, что я один способен любить тебя и дружить с тобой. И я ненавидел Аврору. А теперь она мертва.
– Это не твоя вина, Винчи. Я один во всем виноват. Я оставил ее одну.
Она просила о помощи, но ее никто не услышал. Я не услышал ее.
– Я тоже оставила ее одну, – говорит Сузанна, подходя к нам и вытирая тыльной стороной ладони потекшую тушь. – Это я во всем виновата.
Мы стоим друг напротив друга и пытаемся найти виноватого.
Но это неважно.
Важно только то, что она мертва, и я не могу это принять.
37
– Боги дали ей ящик и сказали никогда не открывать его.
Передо мной сидит профессор Гецци и кивает головой, поправляя воротник рубашки. Женщина с мышиным лицом рядом с ним растянула морщинистые губы в подобии улыбки. Она на моем выпускном экзамене сторонний наблюдатель. Все, как положено.
Прошло две недели с тех пор, как я в последний раз видел Аврору.
Две недели с тех пор, как мое тело в последний раз что-то чувствовало.
Три письменных экзамена я уже сдал. Мы в конференц-зале больницы, рассчитанном на сотню человек и уж точно никогда не использовавшемся как место проведения выпускных экзаменов. Только для одного студента. Точнее, для двоих.
– Пандоре было любопытно, – продолжаю я. – Она пыталась удержаться, но потом все-таки открыла ящик. В нем не было ни сокровищ, ни драгоценностей. В нем были все несчастья этого мира. Обман, разочарование, насилие, болезнь, смерть и… боль.
Я слышу, как кто-то ерзает на стуле позади меня. Винчи, скорее всего. Он никогда не может усидеть на месте дольше десяти минут. Точно не отец. Он наверняка удрученно застыл, как статуя. Кроме этих двоих в зале никого нет. В больницу не могли впустить весь класс, хотя кое-кто и настаивал.
– Это один из первых мифов, в которых упоминается человечек и делается попытка объяснить, откуда в жизни людей столько страданий, – говорю я.
И приступаю к изложению остальной части моего выпускного сочинения на тему «Боль и эмоции в истории человечества».
Когда я написал письмо профессору Гецци, в котором сообщил, что хочу защищать эту тему, он думал несколько дней, прежде чем ответить.
Когда я сказал о ней родителям, мама очень удивилась, а отец посмотрел на меня так, как он, наверное, смотрит на судью, выносящего его клиенту обвинительный приговор, несмотря на блестящие и убедительные доводы защиты.
И никто из них не догадался, что на самом деле тема моего сочинения – я сам. Мне нужно говорить об этом, чтобы понять.
Я продолжаю защищать свою тему перед Гецци и сторонним наблюдателем, засыпая их именами, датами, литературными и музыкальными произведениями, созданными для того, чтобы передать человеческую боль. Я говорю о науке, о биологии, о пытках. И при каждом слове, которое я произношу, в моей голове возникает образ Авроры.
– Но какой в боли смысл? – спрашиваю я.
Гецци и женщина с мышиным лицом ошеломленно смотрят на меня.
– Да, какой? – повторяет Гецци, снова поправляя воротник рубашки.
Похоже, ему не очень приятно находиться в больнице и слушать рассуждения о боли. Мне становится смешно, я улыбаюсь и пожимаю плечами. Я задаю себе этот вопрос все последние месяцы. Почему человек должен чувствовать боль? Какой в этом смысл?
– Я не знаю, – признаюсь я. – Но в ящике Пандоры осталась надежда. Она одна не упорхнула вместе с остальными. Я не знаю, для чего нужна боль. Но я знаю, что в мире всегда должна оставаться надежда, пусть даже крошечная и очень далекая. По крайней мере, так говорит миф о Пандоре.
Комиссия в составе двух человек смотрит на меня так, будто я все понял, будто я хорошо защитил свою тему, хорошо сдал устный экзамен и заслужил хорошую оценку за выпускной экзамен. Но я ничего не понял.
Я не понял, чем была боль для Авроры. И теперь она больше не сможет мне ничего объяснить, потому что наши уроки закончились.
38
– Аврора прислала мне сообщение, – говорю я, сидя на кровати в белой больничной палате.
Винчи делает вид, что слушает меня, но по нему видно, что вчера вечером, сдав устный экзамен, он неплохо отметил это событие. А сейчас, несмотря на темные круги под глазами и замедленную реакцию, он, похоже, обыгрывает меня в «Марио Карт» на приставке.
– Сообщение?
Я пользуюсь тем, что он отвлекся, бросаю в него банановой кожурой и убегаю вперед. Потом нажимаю на педаль газа и пересекаю финишную черту.
– Я знаю, что она умерла, – говорю я. – Я имею в виду, она прислала мне сообщение до этого.
– И что… что она написала? – не очень уверенно спрашивает Винчи.
– Не знаю. Я удалил сообщение.
– Ты хочешь сказать, что ты удалил сообщение от девушки, в которую влюблен? Сообщение, которое она, возможно, отправила тебе за минуту до своей смерти?!
Я думаю об этом уже несколько недель.
Спрашиваю себя, что было бы, если бы прочитал то, что она написала.
Если бы я ответил ей, она бы не умерла?
Я мог все изменить?
Мы откладываем