Выбрав машину постарее и попотрепаннее – «Жигули» цвета выгоревшей бронзы, я села на заднее сиденье. Водитель в застиранной вязаной шапке, мужчина лет пятидесяти с лицом, изборожденным морщинами и жизнью, кивнул:
– Куда податься?
– Серафимовский монастырь, пожалуйста.
– О-о, к святым местам? – Водитель тронул с места, бросив на меня оценивающий взгляд в зеркало. – Туда нынче не только бабушки ездят. Народ разный крутится… Земля, говорят, золотая там. И история темная.
– Темная? – насторожилась я. – А что за история? Старая обитель, наверное, много тайн хранит?
Водитель фыркнул, свернул на пустынную дорогу, ведущую в гору.
– Тайн? Хех… Да там вся история Покровска – одна большая тайна да сплошные кости. – Он понизил голос, хотя в машине, кроме нас, никого не было: – Монастырь-то старый, до революции – сила! Говорят, подземелья целые, ходы, клады… Золото, иконы в золоте-брильянтах. Большевики, конечно, пограбили, но… не все, поговаривают. Спрятано надежно. Заговорено, может.
– И сейчас ищут? – спросила я невинно.
– А как же! – Водитель оживился, видимо, рад был поговорить. – То археологи копают по разрешению, то… по ночам тени с фонариками шныряют. Молчат, конечно, монахи. Но народ видит. Особенно после того, как икону ту самую, святой Елизаветы, вон в театре украли. – Он многозначительно хмыкнул. – Говорят, она ключом была. Не просто так ее воровали. К кладу вела или к бумагам каким важным. Грамоты царские, может, на землю. Или завещание. Кто их знает, этих попов…
– А что за икона? Чем особенная?
– Да кто ж их разберет… – Водитель пожал плечами. – Старинная, чудотворная, бабушки шепчутся. Может, дарственная там где прописана? Или карта? Народ фантазирует. Но факт: нашли ее лет двадцать назад, как раз когда ту девчонку-подкидыша нашли у ворот! – Он оглянулся, его глаза блеснули в зеркале. – Совпадение? Не думаю. И вот теперь… опять пропала. И девчонка та, актриса… померла. Неспроста все. Не ищите, барышня, там правды. Там только старые кости да новые грехи.
– Что еще говорят про монастырь? – с интересом обывателя поинтересовалась я.
– Да разговоры все еще ходят… – Он пожал плечами неохотно. – Про земли ихние. Про то, что раньше творилось. Говорят, криминал там крутился. Давно, правда. Но осадок остался. И настоятельница у них строгая. Не любят чужих.
«Особенно любопытных чужих», – подумала я.
Он резко затормозил у массивных темных монастырских ворот.
– Вот, прибыли. Сто сорок рублей. И совет, барышня: будьте осторожны. Места тут… старые. И не все монахи молятся. Некоторые больше по подземельям да бумагами старыми интересуются. Удачи вам.
Я расплатилась, вышла из машины. Холодный сырой ветер с реки обдал лицо, заставив глубже закутаться в пальто. Водитель развернулся и укатил вниз, в серый город. Я осталась стоять перед высокими воротами, словно ведущими в другое измерение. За ними виднелась вымощенная булыжником дорожка, ведущая к мрачному, готичного вида собору, чьи острые шпили терялись в низкой серой облачности.
«Не все монахи молятся…» – эхом отозвались слова таксиста. «Совпадение? Не думаю…» – «Клад… Земля…»
Я крепче сжала в кармане холодный серебряный крестик Светланы Петровой – первый из тех самых «ключей». Сердце колотилось. Шаг вперед, под сень древних ворот, был шагом в пасть неизвестности. Тишина здесь была иной, чем в городе, – глубокой, насыщенной, почти звенящей. Воздух пах прелой листвой, дымком из печных труб келий и ладаном. Шепот исповеди, который я надеялась услышать, мог оказаться последним, что я услышу. Но назад пути не было. Праведный путь вел сквозь эти ворота. К правде.
Я вошла. Внутри было просторно и ухоженно: каменные дорожки, аккуратные клумбы с увядшими осенними цветами, деревянные корпуса келий под черепичными крышами. Собор Святого Серафима возвышался передо мной не как дом молитвы, а как каменный страж вековых тайн. Он не поражал яркостью или позолотой – время и влажный климат Покровска сделали свое дело. Здание дышало тяжелой подавляющей готикой.
Стены сложены из массивных блоков темно-серого, почти черного камня. Они были неровными, шероховатыми, впитавшими в себя копоть веков, сырость и дожди. Камень казался мокрым даже сейчас, когда дождь лишь моросил, придавая стенам зловещий нездоровый блеск.
Собор тянулся ввысь неприветливыми острыми шпилями. Они были не изящными, а колючими, как клыки, усиливая ощущение угрозы.
Узкие, стрельчатые окна-бойницы с редкими сохранившимися фрагментами мутного темного витража. Большинство стекол были просто грязно-серыми или забитыми фанерой, делая внутренность собора похожей на пещеру.
Мощные тяжелые каменные «подпорки» выступали из стен, как ребра гигантского ископаемого зверя. Они не украшали, а утяжеляли облик, подчеркивая древность и грубую силу.
Главный вход представлял собой глубокую темную арку, уходящую в толщу стены. Над аркой – потрескавшаяся фреска, изображающая святого Серафима, но лик святого был почти стерт временем, оставляя лишь неясное пятно с пронзительными, будто следящими за тобой глазами. По бокам арки – стертые временем каменные фигуры то ли ангелов, то ли демонов, их черты слились в угрожающие гримасы.
Основная крыша – низкая, покатая, покрытая темной медью или шифером. Центральный купол, который должен был венчать собор, отсутствовал. На его месте, как незаживающая рана, зияла грубая деревянная конструкция под временной кровлей. Несколько малых луковичных главок, уцелевших по углам, были покрыты тусклой, почерневшей от времени медью, кресты на них покосились.
Здание выглядело заброшенным и забытым, несмотря на то что было действующим. Глубокие трещины зияли на стенах, кое-где замазанные грубым некрашеным цементом. Каменная кладка местами осыпалась, обнажая темную подложку. Мох и лишайник зелеными и серыми пятнами ползли по нижней части стен, особенно густо – с северной стороны, куда редко заглядывало солнце. У основания стен – скопление мокрых сгнивших листьев, прилипших к камню.
Собор не звал под свои своды. Он давил. Он был похож на мрачный замок или гробницу, а не на храм. Его готические формы не несли легкости и устремленности ввысь, а воплощали тяжесть, тайну и неумолимое время. Он стоял как немой свидетель и, возможно, соучастник всего, что происходило за монастырскими стенами, – прошлого и настоящего. Воздух вокруг него казался гуще и холоднее, запах сырости и старого камня смешивался с едва уловимым запахом тления и ладана, создавая странную тревожную смесь.
Я стояла, глядя на эту каменную громадину. Шпили, словно обвиняющие персты, тыкали в свинцовое небо. Холодный крестик Светланы Петровой в моем кармане внезапно показался горячим, будто предупреждая или реагируя на близость