Несколько монахинь в черных одеждах, с опущенными головами быстро прошли по дорожке, не глядя на меня. Атмосфера была спокойной, но… отстраненной. Чужой.
У входа в храм меня встретила пожилая монахиня с добрым, но усталым лицом. Я представилась и объяснила причину визита: частный детектив, расследующий обстоятельства смерти Алисы Воронцовой, которая недавно приезжала в монастырь по вопросу своего происхождения. Упомянула письмо от сестры Марии и имя Светланы Петровой.
Лицо монахини стало печальным.
– Ах, бедная девочка… Алиса… – Она перекрестилась. – Страшная весть. Сестра Мария в архиве. Я провожу вас. Но, дочь моя, будь осторожна в своих вопросах. Некоторые раны… лучше не тревожить.
Она повела меня не в главный корпус, а в глубь монастырского двора по узкой, выложенной неровным булыжником тропинке, огибавшей массивный мрачный собор. Мы прошли под низкой сырой аркой, поросшей мхом, и оказались в небольшом замкнутом дворике, куда почти не проникал дневной свет. Здесь, притулившись к основной стене, словно гриб-паразит, стояло низкое одноэтажное здание из того же почерневшего камня. Дверь – тяжелая, дубовая, потемневшая от времени, с массивным железным кольцом вместо ручки. Монахиня толкнула ее, и та со скрипом открылась.
Внутри было тесно и сумрачно. Воздух здесь пах пылью веков, воском и сухими травами. Скудный свет проникал лишь через два небольших окошка под потолком и струился от одной коптящей лампадки перед маленькой иконой в углу. Сестра Мария сидела за массивным, грубо сколоченным деревянным столом, буквально утонувшим под горами папок, связок пожелтевших бумаг, потрепанных книг в кожаных переплетах и открытых картонных коробок с архивными делами. Она напоминала засохший осенний лист, затерявшийся в лесной чаще. Хрупкая, сгорбленная годами и тяжестью знаний (или их бременем?), она казалась совсем крошечной в этом каменном мешке, заполненном бумажным хаосом прошлого. Лицо ее было бледным, почти прозрачным, с тонкой пергаментной кожей, сквозь которую проступали синие прожилки. Глубоко посаженные глаза, темные и огромные, как бездонные колодцы забвения, смотрели с немым укором и… страхом. Они казались неестественно большими на ее изможденном лице. На голове белый, пожелтевший от времени апостольник, резко контрастирующий с черной поношенной рясой. Ее руки, похожие на птичьи лапки, с тонкими узловатыми пальцами лежали поверх раскрытой толстой книги, но не перелистывали страницы, а просто лежали, словно ища опоры.
Увидев меня, она вздрогнула, и в ее глазах мелькнул страх. Или вина?
– Сестра Мария, – голос монахини был тихим, но четким в гулкой тишине архива, – к вам посетитель. Госпожа Татьяна Иванова. Она… – сделав едва заметную паузу, подбирая слова, женщина продолжила: – Расследует обстоятельства кончины Алисы Воронцовой. Девушки, что приезжала к нам незадолго до… до своей трагедии. По вопросу своего происхождения. Татьяна упоминает ваше письмо и… имя Светланы Петровой.
При имени «Алиса» сестра Мария сжалась еще сильнее. При словах «Светлана Петрова» ее бледные губы задрожали, а в темных колодцах глаз вспыхнул настоящий животный страх. Она судорожно сглотнула, ее пальцы вцепились в край стола, костяшки побелели.
– Спасибо, сестра, можешь идти, – тихо и размеренно произнесла архивариус.
Дождавшись плотного закрытия двери и помолчав пару минут, сестра Мария прошептала:
– Татьяна Иванова? – Голос был тихим, прерывистым. – Ольга Петровна… она… как?
– Тяжело, – ответила я. – Она наняла меня, чтобы узнать правду. Алиса приезжала к вам незадолго до смерти. Вернулась напуганной. Я нашла ее дневник. Она писала, что кто-то знает правду… и ей угрожали. Что она узнала здесь, сестра Мария?
Сестра Мария закрыла глаза, ее пальцы судорожно сжали край стола, суставы побелели. Она долго молчала, шевеля губами в беззвучной молитве. Потом открыла глаза. В них стояли слезы.
– Правда… – прошептала она. – Да. Я говорила с Алисой. – Она сглотнула. – Я должна была рассказать ей раньше. Гораздо раньше. Но боялась. Боялась за нее. И… за себя. Прости меня, Господи… и прости ее, бедную душу.
Она встала, пошатываясь, подошла к тихо горящей лампаде у изображения святых. Пламя отразилось в ее влажных глазах, как крошечные огоньки боли. Спиной ко мне тихо заговорила, будто исповедовалась иконам и теням прошлого:
– Светлана… Светлана Петрова. Она была… дитя этого края. Сирота вроде бы. Жила трудно. Пришла к нам… нет, не пришла. Прибежала. Это было в конце лета, больше двадцати лет назад. Помню… будто вчера. Я делала обход территории – была моя смена. Ночь выдалась леденяще холодной. Тишина такая… мертвая. И вдруг – слышу. Не плач даже. Вой. Животный. Отчаяние, переходящее в безумие. И… тихое надтреснутое напевание. Колыбельную. Такую жуткую в этой ночной тишине.
Архивариус обернулась. Ее лицо было искажено гримасой ужаса, будто она снова видела ту ночь.
– Я вышла за ворота… И увидела ее. В лунном свете… она была как призрак, избитый жизнью. Молода… так молода! Лет двадцати. Но лицо… изможденное, землисто-серое, в грязи и слезах, которые оставляли белые полосы на щеках. Глаза – огромные, безумные от страха, как у загнанного зверя. Волосы – светлые, растрепанные – выбивались из-под дешевого платка. Одежда – простая, поношенная, порванная в нескольких местах, будто она продиралась сквозь кусты. И на руках… прижатый к груди, завернутый в тонкое промокшее одеяльце… крошечный сверточек. Алиса. Они дрожали – и мать, и ребенок. От холода. От ужаса.
Сестра Мария сделала шаг ко мне, ее голос стал громче, пронзительнее, полным немыслимой жалости:
– Она задыхалась от рыданий, слова рвались клочьями: «Сестра! Спасите ее! Ради Бога! Они… они найдут меня! Убьют! И… и ее! Маленькую! Невинную! Они не пощадят!» Она тыкала пальцем в темноту за спиной, туда, где шелестел холодный ветер в ветвях. «Он… он знает! Он везде! Видел! Видел, как я ушла!» Она сунула мне ребенка. Не попросила – сунула. Как горячий уголь, от которого хотела избавиться, чтобы спасти. Малышка пискнула тонко, жалобно. «Возьмите! Спрячьте! Скажите… скажите, что нашли! Не связывайте со мной! Иначе… иначе смерть ей!»
Сестра Мария закрыла глаза, слезы потекли по ее морщинам.
– Я растерялась. Ребенок на руках… холодный, легкий, как перышко. А она… Светлана… упала на колени в грязь, обхватила мои ноги, лбом стучала о землю: «Умоляю! Спасите мое дитя! Отдайте его добрым людям! Забудьте меня! Я… я принесу только беду!» И тут… она вытащила из-под одежды икону. Старинную, в потемневшем серебряном окладе. Святую Елизавету. Сунула ее мне вместе с ребенком. «Оберег… Ее оберег… Пусть святая хранит ее… раз уж я не могу…» Голос ее сорвался на шепот, полный такой безысходной материнской боли, что у меня сердце разорвалось. Потом она вскочила, оглянулась в темноту и… побежала. Не оглядываясь. Растворилась в ночи. Как тень.