– Эта новость вместо радости стала приговором. – Сестра Мария сжала руки в бессильной ярости. – Потому что земля эта… она уже давно была вожделенным куском для местного криминала. Для того самого Серафима. Кто-то в том архиве оказался его ухом. Или сам старик не смог молчать. Слух о «возвращении» наследницы попал не в те руки. И тогда… за Светланой и ее ребенком началась охота. Она поняла это слишком поздно. Поняла, что ее кровь, кровь ее дочери – не богатство, а смертельная метка. Вот почему она бежала. Вот почему отдала Алису. И вот почему Серафим не остановился, пока не нашел и не уничтожил Алису двадцать лет спустя. Он знал: пока жива наследница по крови – его власть над той землей, которую он присвоил, висит на волоске.
Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Земля. Наследство. Вот что искала Алиса! Вот что стало причиной угроз!
– Документы? – прошептала я. – Где они?
– Светлана была умна и отчаянна, – продолжила сестра Мария. – Она знала, что бумаги у нее отнимут. Убьют за них. Она… она спрятала их. В той самой иконе. В «Святой Елизавете». В потайном отсеке на обратной стороне. Она вскрыла оклад, вложила документы, запечатала. И отдала икону с ребенком. Как последнюю надежду. Как оберег и ключ к ее будущему. Она завещала мне… – Голос монахини сорвался. – Она завещала мне хранить эту тайну до тех пор, пока Алиса не вырастет. Пока не станет сильной. Пока не сможет постоять за себя и за свое наследство. Только тогда она должна была узнать правду. До этого… икона должна была быть с ней. Всегда. Защищать ее. И напоминать нам… о данном слове.
– А почему вы тогда не отдали икону Ольге Петровне? Вместе с Алисой? – удивилась я.
– Потому что… ее увидела настоятельница монастыря. И заявила, что место святыне – в монастыре. И только когда она – настоятельница – упокоилась, я смогла убедить ее преемницу, что клятву нужно исполнить. Связалась с Ольгой… Петровной – мы созванивались порой, я узнавала, как дела у Алисы… И выяснила, что девочка буквально одержима театром. Что она идет в детскую театральную студию. И приняла решение: пусть святыня оберегает ее вне дома, дома же у Алисы есть любящие родители, пусть и приемные.
Сестра Мария уронила голову на руки. Плечи ее тряслись от беззвучных рыданий.
– Я поклялась! На кресте поклялась хранить тайну исповеди! Но… я не уберегла. Ни Светлану… ни Алису. – Она выпрямилась, ее глаза были полны муки. – Через неделю после исповеди… тело Светланы нашли в реке. Вниз по течению от монастыря. Говорили – самоубийство. Или несчастный случай. Но я знала… знала! Она боялась воды! И она пришла бы сюда, ко мне, если бы решила уйти… Она пришла за помощью! А ее убили! Как щенка! Потому что она знала слишком много! Потому что она была матерью наследницы!
Она схватила меня за руку, ее пальцы были ледяными и цепкими.
– А потом… приехала Алиса. Узнала об усыновлении. Запрос прислала. Я… я долго тянула. Боялась. Потом согласилась на встречу. Она приехала… такая красивая, живая… похожая на Светлану. Я рассказала ей все. Про мать. Про Серафима. Про землю. Про документы в иконе. Она сначала обрадовалась… а потом… испугалась. Страшно испугалась. Спросила: «А если этот Серафим… или его люди… узнают, что я знаю?» Я… я не знала, что ответить. Я сказала, что тайна спасения – в молчании и осторожности. Что документы в иконе – ее защита, когда она будет готова. Она уехала… расстроенная, но, казалось, решительная. А через два дня… – Монахиня закачалась. – Через два дня она мертва. И икона… пропала из театра. Вы понимаете? Они узнали! Узнали, что она знает! И убрали ее! Как Светлану! А я… я виновата! Я не уберегла ни мать, ни дочь! Я нарушила обет молчания, и это их погубило!
Она зарыдала в полный голос, обхватив голову руками. Я стояла, ошеломленная потоком страшной правды. Земля. Монастырь. Наследство. Документы, спрятанные в иконе. Криминальный Серафим. Две смерти – Светланы и Алисы. Все сошлось. Икона была ключом. И она пропала. Украдена убийцами.
– Сестра Мария, – осторожно начала я, кладя руку на дрожащее плечо монахини. – Этот Серафим… он жив? Его люди? Вы знаете, кто они? Вам угрожали?
Монахиня резко подняла голову. Страх в ее глазах сменился паникой.
– Мне? – Она прошептала, озираясь, будто боясь, что их подслушивают: – Да… после смерти Светланы… приходили. Темные люди. Спрашивали, не говорила ли она чего перед смертью. Грозили… сказали, что монастырь сожгут, если хоть слово… А после того как я поговорила с Алисой… – Она задрожала. – …мне звонили. Незнакомый голос. Сказал: «Ты знаешь, что бывает с болтушками. Молчи. Если хочешь дожить свой век». Я… я больше не могла… я… больше не могу…
Внезапно в комнате резко и громко зазвонил старинный колокольчик, висевший у двери архива. Звон был пронзительным, тревожным.
Сестра Мария вскрикнула, отпрянув от меня, как от огня. Ее лицо стало землистым. Слезы быстро высохли, остатки архивариус быстро стерла с лица.
– Служба! – выдохнула она, крестясь дрожащей рукой. – Начинается вечерняя служба! Я… я должна идти! Сейчас! – Она