Кирьянов мотнул головой и повел меня по длинному, слабо освещенному коридору. На стенах – стандартные плакаты о правовой грамотности, у дверей с табличками «Допросная № 3» и «Допросная № 5» стояли по два оперативника. Их позы были расслабленными, но глаза бдительными. Из-за дверей не доносилось ни звука – комнаты и правда были глухими, как склепы.
Остановившись на развилке, Кирьянов повернулся ко мне:
– Ну, детектив? С кого начнем? Сильный игрок или слабое звено? Выбор за тобой.
Я даже не колебалась.
– Со слабого. С Лики. Ее будет проще расколоть. Уже почти расколота.
– Логично, – кивнул он.
– Володь, я понимаю, что это против правил. Но давай я проведу допрос, – вздохнув, предложила я и аргументировала: – У тебя и дела-то такого нет. Алиса Воронцова покончила с собой, все, дело закрыто. А я… я знаю, на что надавить.
Кирьянов помолчал с минуту, после чего вздохнул:
– Да, Тань, ты права. Не знаю, как будем это оформлять официально – но что-нибудь придумаю. А так – иди, разговаривай. Я пока понаблюдаю за Головиным через зеркало. Давить на него пока не будем. Пусть посидит в неведении. Идет?
– Идет.
Он пошел к пятой двери, а я задержалась у третьей, сделав глубокий вдох. Собрала мысли в кулак. Отодвинула образ маски в воде и сосредоточилась на том, что сейчас важнее. Затем решительно толкнула дверь. Со мной вместе зашел один из оперативников для подробной записи показаний.
Кабинет для допросов был крошечным и аскетичным. Пустая комната, выкрашенная в блеклый серо-зеленый цвет, приглушающий любые эмоции. В центре – простой металлический стол, привинченный к полу, и три стула: два – для следователя и оперативника, другой, потяжелее, – для подозреваемого. Под потолком – камера с маленьким красным глазком. В углу – решетка вентиляции. Больше ничего. Ни окон, ни плакатов, ни случайных деталей, что могли бы отвлечь или дать опору. Это место было создано, чтобы человек остался наедине со своим страхом и виной.
Лика Сомова, сидя в таком кабинете, была похожа на затравленного зверька. Ее великолепная внешность казалась потертой и жалкой. Дорогое темно-коричневое платье помято, один рукав слегка порван у плеча, вероятно, при задержании. Идеальная прическа растрепалась, и темные пряди выбились из-за ушей, падая на лицо. Макияж был разрушен – размазанная тушь оставила на щеках черные разводы, смешавшиеся со следами слез и пудры. Она сидела сгорбившись, обхватив себя руками, будто пытаясь согреться в прохладном, пропитанном страхом помещении. Ее плечи слегка подрагивали. Когда я вошла, она вздрогнула и подняла на меня глаза – огромные, полные животного ужаса и беспомощности. В них не осталось и следа от былого высокомерия и холодной уверенности примадонны. Передо мной была просто испуганная, загнанная в угол девушка, осознавшая всю тяжесть своего падения.
Она смотрела на меня не отрываясь, ее взгляд умолял о чем-то – о пощаде, о понимании, о спасении. Но в этом кабинете не было места ни для чего, кроме правды.
Я закрыла за собой дверь, и тихий, но отчетливый щелчок замка прозвучал в маленькой комнате как приговор, оглушительный в давящей тишине. Воздух был спертым, пах остывшим металлом, дешевым дезодорантом и страхом – едким, почти осязаемым. Я медленно подошла к столу, холодный линолеум глухо отзывался под ногами. Присела напротив Лики, положила на столешницу телефон, включила диктофон. Красный огонек загорелся, безжалостный и циничный свидетель. Оперативник сел слева от меня, его массивная фигура казалась еще одним элементом давления в этой клетке.
Несколько секунд я просто молча смотрела на нее, давая тишине сделать свою работу – сжать нервы до предела. Лика не выдержала, ее взгляд метнулся по стенам, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры, но нашел лишь голые унылые стены серо-зеленого цвета.
– Лика Сомова, – начала я, и мой голос прозвучал ровно, холодно, без эмоций, как скальпель. Он резал тишину. – Ты понимаешь тяжесть обвинений? Соучастие в умышленном убийстве по предварительному сговору. Подлог документов. Причастность к деятельности преступной группировки. – Я сделала небольшую паузу, позволяя каждому слову достичь цели. – По совокупности это двадцать лет строгого режима. Минимум. Ты войдешь сюда молодой женщиной, а выйдешь… если выйдешь… глубокой старухой. Тюрьма стирает людей в порошок. Особенно таких, как ты.
Она сглотнула, горловые мышцы болезненно дернулись. Глаза наполнились слезами, но она отчаянно пыталась их сдержать.
– Но у тебя есть выбор. Единственный. Полное сотрудничество со следствием. Чистосердечное признание. Вся правда, без единой лжи. В этом случае я лично буду ходатайствовать о переквалификации обвинений и смягчении приговора. Возможно, удастся ограничиться семью-восемью годами колонии-поселения. Решай. Сейчас. Говорить будешь или нужен адвокат?
Слово «колония-поселение» прозвучало для нее как глоток воздуха для тонущего. Она судорожно кивнула, слезы наконец потекли по ее щекам, смешиваясь с размазанной тушью.
– Да… Да, я буду сотрудничать, нет, адвокат не нужен. Я все расскажу. Только помогите мне, пожалуйста… только вы сможете… – Ее голос сорвался на шепот, полный животного страха.
– Начнем с самого начала. Твое алиби. Встреча с инвестором. Денис Карамазов.
Лика горько, неуверенно усмехнулась, будто сама сейчас осознавала всю нелепость этой истории.
– Это… это был ненастоящий человек. Подставной. Артем все организовал и оплатил. Мы встретились в ресторане, поговорили минут пятнадцать о каких-то абстрактных проектах… Он улыбался, делал вид, что интересуется. А потом… потом я сделала вид, что у меня заболел живот. Извинилась и ушла. Артем сказал, что так нужно для свидетелей, что это идеальное алиби.
– Ты хотела убить Алису? Поэтому сама попросила Головина помочь с алиби? – спросила я, впиваясь в нее взглядом.
Лика резко вскинула голову, ее глаза расширились от ужаса и отрицания.
– Нет! Нет, никогда! Я не хотела ее смерти, вы должны мне верить! – Ее голос сорвался на высокую, почти истеричную ноту. – Это все Артем… это он все планировал. Убрать Алису. Но он… он никогда не говорил прямо, что хочет именно убить ее. Говорил что-то туманное – «решить вопрос», «устранить проблему», «сделать так, чтобы она не мешала»… Я думала… – Она замолчала, сглотнув ком в горле. – Я думала, он хочет выжить ее из театра, оклеветать, может быть, подставить перед полицией или еще что-то… такое. Уволить. Я никогда, слышите, никогда не думала, что он планирует убийство! Если бы я знала…
Она снова заплакала тихо, безнадежно.
– Я бы никогда не согласилась. Нет. Я не монстр.
Ее слова повисли в воздухе, наполненном запахом страха. Но в этом отрицании сквозила такая искренняя, неподдельная боль, что впервые за весь допрос у меня мелькнула