Я кивнула. Его план был верным. Головин – манипулятор, он бы играл на эмоциях, искал слабину. Нам нельзя было ее показывать.
– А что по Серафиму? – спросила я, понизив голос.
Кирьянов мрачно усмехнулся:
– Ничего. Как в воду канул. Маску нашли, воду прочесывают. Но… – Он развел руками. – Если он профессионал, как я думаю, то уже далеко. Но его тень сыграет нам на руку. Головин его боится. Это видно даже отсюда.
Он взял со стола толстую папку – пустую, для вида, – и решительно двинулся к выходу из наблюдательной.
– Пора заканчивать этот спектакль. На этот раз – по нашему сценарию.
Я сделала глубокий вдох, выпрямила плечи. Сгорбленная поза, в которой я вышла от Лики, ушла. Тело наполнила стальная упругость. Я мысленно перебирала факты, вырванные у Сомовой, выстраивая их в безупречную логическую цепь. Алиби, сфабрикованное Головиным. Шантаж. Подмена лекарства. Икона. Документы. Его угрозы. Каждое слово Лики было еще одним гвоздем в крышку его гроба.
Там, за тонированным стеклом допросной, за этой дверью, сидел он, Артем Головин. Человек, который считал себя режиссером этой трагедии. Который играл людьми, как марионетками. Который принес в жертву Алису, сломал Лику и, возможно, был как-то связан с тем, чей знакомый голос прозвучал из-под маски Серафима.
Жалости не было. Не было и гнева – он был слишком горячей, слишком неконтролируемой эмоцией. Было только холодное, безжалостное спокойствие хищника, загоняющего добычу в угол. Я чувствовала, как тяжелый «макаров» в сумке отдает знакомой тяжестью в плече. Он не понадобится. Оружием здесь будут слова. Факты. Тот самый ужас, что я только что видела в глазах Лики, но теперь он будет в его глазах.
Мы вышли из кабинета. Киря жестом указал мне на дверь напротив. Его взгляд был красноречивее любых слов: «Твоя очередь. Веди». В его глазах я увидела не просто поддержку – там было полное слияние с моей уверенностью, почти зеркальное отражение моей собственной стальной решимости. Он был готов идти до конца.
Когда я была готова войти на второй допрос, у Кирьянова на портупее резко и грубо захрипела рация.
– Подполковник, прием… Прием! – Голос был напряженным, срывающимся на помехи.
Киря, не отрывая от меня взгляда, молниеносно поднес рацию ко рту. Его движения были отточены годами службы – резкие, уверенные, без единого лишнего жеста.
– Кирьянов на связи. Докладывайте, – отчеканил он, автоматически отводя меня в сторону от двери допросной комнаты.
– Подполковник, мы… мы в лесополосе, как и приказывали. Ниже по течению. Тут… тело. Мужчина. – В голосе оперативника сквозили и напряжение, и некое торжественное любопытство.
Киря наморщил лоб, его пальцы сжали рацию так, что костяшки побелели.
– Уточняйте. Признаки насильственной смерти? Личность?
– Смерть… ненасильственная, но и не своя рука, если понимаете. Следы воды в легких и травмы… Ребра, голова. Видимо, при падении с моста ударился обо что-то. Не рассчитал. Или не смог справиться с течением. – В эфире послышался шум ветра и приглушенные голоса. – Личность установили. По документам и… по фото, что вы рассылали перед операцией. Это… Станислав Борисов.
Воздух вокруг словно загустел. Станислав Борисов. Имя ударило в висок, и в голове с щелчком сошлась последняя деталь пазла. Голос. Тот самый, искаженный маской и яростью, но такой знакомый, неуловимо знакомый… Это был его голос. Серафим – это был он.
Я встретилась взглядом с Кирьяновым. В его глазах читался тот же вопрос, то же осознание. Я медленно, почти незаметно кивнула. Да. Это он.
– Это был его голос, – тихо, но четко прошептала я, и по спине побежали леденящие мурашки. – Я вспомнила. Это он…
От этого осознания мир накренился. Вопросы, как стая черных ворон, взметнулись в сознании, заслоняя все. Как? Как отец мог убить собственную дочь? А жену? Неужели и Светлану убил он? Кто был этот таинственный Серафим на самом деле – просто измученный жизнью и своими грехами старик? Правда ли это? Сердце сжалось от ледяного ужаса. Но как? КАК ТАК?
Я увидела, как мышцы на лице Кирьянова резко напряглись. Он бросил на меня быстрый тяжелый взгляд, полный немого вопроса и подтверждения.
– Борисов… – Киря произнес это имя тихо, почти про себя, а затем вновь поднес рацию: – Подтверждаете на все сто? Отец Алисы Воронцовой?
– Так точно, подполковник. Он самый. Серафим, значит, он и был… – Голос в рации понизился почти до шепота. – Не самая приятная смерть. Течение выбросило его на отмель. Видимо, понял, что конец, и решил свести счеты… но вышло некрасиво. Плохая роль для творческого деятеля.
– Оцеплять периметр! Никого не подпускать! Ждем криминалистов! – отрезал Кирьянов, и в его голосе впервые за весь день прорвалась усталость, смешанная с горьким удовлетворением. – Молодцы. Держитесь там.
Он опустил рацию. Мы стояли друг напротив друга в пустом холодном коридоре, и между нами висело это новое оглушительное знание. Серафим. Станислав Борисов. Отец Алисы. Он прыгнул с моста, но река, приняв его тело, не стала для него спасением. Он выбрал себе конец сам, но и этот последний выбор оказался неудачным – смерть пришла медленно и мучительно.
Киря тяжело вздохнул, проводя рукой по лицу.
– Ну что ж… Одним грехом меньше. Но вопросов больше. Почему отец? Зачем?
– Спросим у того, кто все это знает, – тихо, но четко сказала я, поворачиваясь к двери с табличкой «Допросная № 5». Все ответы были там. За этой дверью.
Я посмотрела на дверь. Простая, серая, с металлической табличкой. За ней – конец спектакля Головина. За ней – правда об Алисе. И теперь, возможно, правда о ее отце.
Я протянула руку к ручке. Ладонь была сухой и холодной. Я открыла дверь и вошла, не дав себе ни секунды на сомнение.
Глава 11
Исповедь под занавес
Воздух в допросной был спертым, тяжелым и густым, словно пропитанным молчаливой угрозой и потом страха, впитавшимся в стены за долгие годы. Он пах остывшим металлом, дешевым моющим средством и чем-то еще – едва уловимым, нервным, электрическим запахом лжи. Под потолком мерно гудела решетка вентиляции, но она не освежала пространство, а лишь гоняла по кругу один и тот же спертый воздух.
В центре этого каменного мешка за простым металлическим столом, привинченным к полу, сидел Артем Головин. Он восседал на стуле с такой же непринужденностью, с какой мог бы сидеть в своем директорском кресле в театре. Его поза была расслабленной, он даже слегка откинулся