Она смотрела на меня с мольбой, цепляясь за последнюю соломинку, видя во мне единственную защиту от того кошмара, в который она сама себя загнала.
Я выдержала паузу, давая ее страху достичь пика. Воздух в комнате снова стал густым и тяжелым.
– Если ты будешь говорить только правду, я сделаю все, что в моих силах. Ты получишь защиту. Никто не причинит тебе вреда. – Мой голос прозвучал холодно и бескомпромиссно. – Но помни: за каждый шаг в темноте рано или поздно приходится платить. Ты сделала свой выбор. Теперь придется за него ответить. Но мне нужна вся правда. Ты знала, что Алиса – не родная дочь Ольги Воронцовой?
– Да… – прошептала она, снова опуская глаза. – Это вышло случайно… Мы были в его кабинете, он говорил о каких-то своих планах на Алису, на театр… Я неловко повернулась, задела плечом ту самую икону, что висела на стене. Она упала… и из-за подложки высыпались старые пожелтевшие бумаги. Какие-то документы на землю… Артем не рассердился. Наоборот, он страшно обрадовался. Схватил их, стал лихорадочно читать. Потом приказал мне не спускать с Алисы глаз. Следить, куда ходит, с кем встречается. Он хорошо платил за это… – Ее голос дрогнул от отвращения к самой себе. – Я продалась. Я знала, что это неправильно, но я так боялась снова оказаться на дне… после того провала…
– Что ты узнала, когда проследила за ней? – мягко, но настойчиво вернула я ее к повествованию.
– В тот день она была странной. Нервной. Ушла пораньше и отправилась в монастырь. Я проследила за ней и позвонила Артему. Он понял, что она что-то узнала о своем происхождении. Он-то знал, что она приемная, мне он не сказал, откуда. И после этого… он… он все спланировал. А я… я даже не понимала, к чему все идет. Если бы я знала. О, Алиса, мне так жаль. Так жаль…
Мой следующий вопрос прозвучал как выстрел, не давая ей снова впасть в истерику:
– Что ты знаешь о Серафиме? Видела его?
Лика замотала головой с такой силой, что темные пряди волос хлестнули ее по лицу.
– Нет! Никогда! Я работала только на Головина! И то только потому, что он шантажировал меня и платил! Он… он иногда упоминал это имя. Говорил, что «их много», что «Серафим везде» и «видит все». Мне становилось страшно… Я думала, это просто такая страшилка, чтобы я боялась и молчала… – Истерика нарастала в ее голосе. – Я не видела его! Я не думала, что все это обрушится на меня! Меня подставили! Я не хотела никого убивать! Умоляю, вы должны мне поверить! Защитите меня!
Она рыдала, обхватив голову руками, ее тело билось в конвульсиях отчаяния. Она осознала всю глубину ловушки, в которую попала: ее вина была очевидной, икона и документы в ее гримерке, признание о подмене реквизита, смерть Алисы после этого, а доказательств невиновности – ноль.
Я выдержала паузу, давая ей немного выдохнуть. Потом тихо, но четко сказала:
– Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе. Но запомни, Лика: за каждый наш грех рано или поздно приходится платить. Расплата – это единственная валюта, которую принимает правда.
Я протянула руку и нажала на телефоне кнопку, завершая запись. Красный огонек погас. Оперативник рядом со мной с громким финальным стуком захлопнул толстую папку с протоколом – звук, похожий на удар молота о наковальню.
Я поднялась. Лика не смотрела на меня. Она сидела сгорбленная, уничтоженная, уставившись в пустоту перед собой, и тихо плакала, ее слезы капали на холодную столешницу. Я повернулась и вышла в коридор, не оглядываясь. Оперативник вышел за мной.
Дверь в кабинет для допросов медленно, с тяжелым утробным скрипом начала закрываться. В щели на мгновение мелькнуло ее лицо – зареванное, абсолютно разбитое, с глазами, полными такого безысходного ужаса, что становилось физически больно. Массивный замок с грохотом, похожим на пушечный выстрел, щелкнул, запечатывая ее исповедь и ее судьбу в этой серой звуконепроницаемой коробке. Последнее, что я услышала перед тем, как щелчок замка отсек все звуки, – это ее тихий, надрывающий душу стон.
Внутри все сжалось в тугой холодный ком. Не от жалости – к ней, с ее слезами и отчаянием, я испытывала нечто иное, почти физическое отвращение. Словно прикоснулась к чему-то склизкому и липкому. Она была слабой, запутанной, испуганной – идеальной жертвой и идеальным орудием. И сейчас, сидя в своей клетке, она платила по счетам. «Расплата – единственная валюта, которую принимает правда». Слова, брошенные ей в лицо, отдавались теперь во мне самой ледяным эхом. Да, она платила. Но была ли это полная цена? Нет. Настоящий счет предъявить нужно было там, за следующей дверью.
Мои пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но боль была приглушенной, далекой. Все чувства ушли внутрь, сконцентрировались в одной точке – холодной, твердой решимости. Лика была всего лишь пешкой. Испуганной, сломленной, жалкой пешкой. Ее исповедь была важна, но она была лишь предысторией. Прологом к главному действу.
Я на мгновение замерла, прислонившись лбом к холодной стене. Нужно было перевести дух, отряхнуться от липкой тени ее отчаяния. Сначала – отчет. Я повернулась и направилась к соседней двери – комнате с зеркалом Гесса, за которым скрывалось наблюдение за пятой допросной.
Кирьянов стоял спиной ко мне, скрестив руки на груди, и внимательно смотрел в стекло. Его плечи были напряжены.
– Ну что, как наш царь и бог? – тихо спросила я, подходя.
Он обернулся. На его лице была гримаса холодной ярости.
– Сидит, как будто в своем кабинете. Ногу на ногу закинул, просил воду. Молчит как партизан. Ждет своего адвоката-тяжеловеса. Можем успеть надавить на него, пока адвокат не приехал, пробки в городе, это нам на руку. Этот орешек просто так не расколешь, – он мотнул головой в сторону Головина. – С ним нужен другой подход. Жесткий. С Ликой как?
Я коротко пересказала суть признания: подставной инвестор, шантаж провалом в Нижнем и обещание карьеры и больших денег сыграли свою роль, подмена лекарства по приказу, полное незнание о планах убийства, икона и документы, подброшенные Головиным, ее слежка за Алисой и абсолютный животный страх перед невидимым Серафимом, о котором она знала лишь по слухам.
Киря выслушал, не перебивая.
– Пешка. Полная. И прекрасно понимает, что ее сожгли. – Он бросил взгляд на мою сумку. – Записано?
– Весь допрос на диктофоне.
– Отлично. Этого уже хватит, чтобы начать давить на него. Но ему мало. Ему нужен будет полный разгром. – Он выпрямился. – Поехали