Он сказал это с такой клинической точностью, что по спине пробежали мурашки.
– Никаких насильственных признаков не было. И быть не могло. Все было рассчитано.
– Кто украл снотворное из аптеки? – задал уточняющий вопрос Кирьянов.
Головин перевел на него взгляд и ухмыльнулся.
– Станислав нанял профессионала, который все продумал, чтобы не попасть в камеры, и прихватил несколько флаконов из аптеки. Немного отдал нам для плана. Куда дел остальное – не наше дело.
– А сцена? – не удержалась я. – Кто уложил ее так… красиво?
На лице Головина впервые появилось что-то, кроме холодной расчетливости, – легкая тень недоумения и брезгливости.
– Это был он. Борисов. Он ждал в тенях. Когда она потеряла сознание и перестала дышать, он вышел. Он… – Головин искал слова, – поправил ее платье. Убрал волосы с лица. Сложил ее руки. Говорил что-то вроде: «Спи спокойно, моя Джульетта. Последняя сказка должна закончиться красиво». Он был сумасшедшим. Сентиментальным маньяком. Для него это был не труп. Это была его постановка. Его последний акт мести миру, который, как он считал, его недооценил. Он уложил ее как куклу. А потом мы ушли.
– Почему Алиса? – спросила я. – Почему он убил свою дочь? Почему не попытался решить вопрос по-другому?
– Потому что она знала слишком много. Или могла узнать, к тому же она была единственной наследницей на землю. Я доложил Борисову, что она копает, ищет свои корни, документы. Он занервничал. Сказал: «Следите, как достанете документы, девчонку убрать». Алиса… – Его голос дрогнул лишь на миг. – Алиса была его проклятием. Он ее любил. И ненавидел. За то, что она жила, а Светлана – нет. За то, что она была его кровью и его позором. Он хотел землю. Но больше… он хотел, чтобы Алиса исчезла. Чтобы боль исчезла. Он – псих. А я… – Он плюнул на пол. – Я просто наемник. Хорошо оплачиваемый.
– Когда я пришла к Станиславу Борисову, он так страдал… – Мой голос прозвучал приглушенно, больше для себя, пока я мысленно возвращалась в ту гостиную с портретом Алисы. – Он говорил о ее смерти с такой болью… Неужели все это было ложью? Каждая слеза, каждое дрожащее слово – всего лишь спектакль?
Я смотрела на Головина, но словно не видела его, пытаясь разглядеть за маской убитого горем отца образ настоящего Борисова – того, кто мог с ледяным расчетом планировать смерть собственной дочери.
В голове у меня были мысли, тяжелые и беспокойные. Мы никогда не знаем, кто находится рядом с нами по-настоящему. Самый близкий человек, тот, чью боль мы считаем искренней, чьи слезы заставляют сжиматься сердце, может оказаться монстром в изящно сшитом человеческом обличье. Мы доверяем глазам, голосу, мимике – но все это может быть всего лишь декорацией, за которой скрывается бездна. И как жить с этим знанием? Как доверять кому-либо после этого?
Головин усмехнулся – коротко, цинично, беззвучно.
– Страдал? – переспросил он, и в его голосе звучала неподдельная горькая издевка. – О, да. Он был блестящим актером. Лучшим, кого я когда-либо видел. Без этого в нашем мире не выжить. Жестокость – это язык, на котором говорят сильные. Но чтобы подобраться достаточно близко для удара, нужно говорить на языке жертв. Языке боли, утраты, любви. Он владел им в совершенстве. Его страдания были столь же реальны, сколь и вымышлены. Он проживал их как роль. Роль убитого горем отца. Возможно, даже где-то в глубине души он и вправду ощущал какую-то тень того, что обычные люди называют горем. Но это было лишь топливом для роли. Не более.
Он помолчал, его взгляд стал отстраненным, будто он сам оценивал феномен Борисова со стороны.
– У нас не было отношений. Был… симбиоз. – Головин хмыкнул. – Я – его орудие. Он – мой работодатель. Я уважал его ум, его хладнокровие, его безжалостную эффективность. Он ценил мою преданность, исполнительность и отсутствие ненужных вопросов. Мы использовали друг друга. И я не испытываю по этому поводу ни малейшего сожаления.
Он был гением и монстром. Хладнокровным стратегом, который видел на десять ходов вперед. Он не просто хотел земли или богатства. Он хотел власти. Той власти, что дает обладание чужими тайнами, чужими судьбами. Он собирал их как коллекцию. Люди для него были пешками, и он двигал ими с наслаждением гроссмейстера. Его дочь была самой ценной и самой ненавистной пешкой в его игре. И он пожертвовал ею без колебаний, когда понял, что иначе может проиграть.
Он рассказывал все это с леденящей душу отстраненностью, как инженер, разбирающий чертеж неудавшегося механизма.
– Ранее… вы сказали, что у Борисова была своя юридическая контора под прикрытием? Где она сейчас? – проанализировав информацию, задал вопрос Кирьянов, который до этого внимательно слушал признание Головина.
Головин усмехнулся коротким сухим звуком, лишенным веселья.
– Контора? Ее нет уже лет пять. Получается, после нашего с ним сотрудничества контора года два еще едва держалась на плаву. Такое ощущение, что Борисов постепенно съезжал с катушек. Может быть, это был длительный процесс, начавшийся после смерти Светланы, не знаю… Может, все дело в конкуренции – тогда эти юридические фирмочки стали расти как грибы после дождя. Может, законы ужесточались, сложнее становилось работать «всерую» – не могу сказать точно. Факт в том, что люди от него разбегались. Он перестал быть надежным партнером. – Головин пожал плечами. – Я остался практически один. Он цеплялся за меня, потому что других уже не было. А я… я цеплялся за деньги, которые он все еще мог генерировать. Это был замкнутый круг двух обреченных.
Наступила пауза. Головин обвел нас спокойным, почти ленивым взглядом, в котором читалась усталость хищника, сытого по горло.
– Вы получили то, что хотели? Мы с Борисовым были последними, кто знал друг друга в лицо. Двумя последними рыцарями мертвого короля. – Он позволил себе горькую усмешку. – Были ли другие на его службе раньше? Возможно. Очень вероятно. Но их имена, их дела… я унесу это с собой. Мне нет смысла врать вам сейчас, но и раскрывать все карты – тем более. Пусть это останется одной из тех загадок, что будут грызть вас по ночам. Призрак Серафима, у которого, быть может, остались ученики. Вы никогда не узнаете наверняка.
В его тоне снова зазвучали старые нотки высокомерия. Даже признавая поражение, он бросал нам вызов, напоминая о своем превосходстве и о том, что