В этот момент дверь с грохотом распахнулась, и в комнату ворвался запыхавшийся адвокат в помятом костюме.
– Я требую немедленно прекратить этот допрос! Мой клиент не будет давать показаний без моего присутствия!
Головин медленно поднял на него глаза, и на его губах появилась легкая, почти незаметная улыбка.
– Опоздали, коллега. Уже все сказано. – Он перевел взгляд на меня и Кирьянова. – Спектакль окончен. Занавес.
Но в его глазах не было поражения. Было лишь холодное удовлетворение игрока, поставившего последнюю отчаянную ставку и проигравшего, но оставшегося при своих фишках. Кирьянов сделал жест в распахнутую дверь, и двое оперативников вошли в допросную. Артем Головин позволил полицейским увести себя на свое новое место пребывания, но выходил он из кабинета с видом человека, идущего не в камеру, а в свои новые апартаменты.
Я, Кирьянов и растерянный адвокат остались одни в пустой комнате, где в воздухе все еще витал призрак его циничного спокойствия. Правда была вырвана, но она не принесла облегчения. Она была горькой, ядовитой и оставляла после себя тягостное предчувствие, что тень Серафима, даже мертвого, будет еще долго нависать над этим делом.
Дверь захлопнулась, оставив нас в гробовой тишине допросной. Воздух, который еще секунду назад был наполнен циничным спокойствием Головина, теперь казался тяжелым и выхолощенным. Растерянный адвокат беспомощно развел руками, что-то пробормотал про незаконность допроса и поспешно ретировался, оставив нас с Кирьяновым наедине с вырванной ядовитой правдой.
Киря первым нарушил молчание, с силой проведя ладонью по лицу, словно стирая с себя остатки той мерзости, что наполняла комнату.
– Ну что, детектив. – Его голос хрипел от усталости и сдавленной ярости. – Распаковали один гроб – получили два. И оба с сюрпризом.
Он говорил о Борисове. О Серафиме.
– Поехали. – Я забрала телефон со стола, сунула его в карман. – Надо посмотреть, что он с собой унес.
Морг встретил нас стерильным холодом и резким запахом антисептика. Тело Станислава Борисова лежало на плиточном столе под ярким светом ламп, которые выхватывали каждую деталь, каждую морщину, каждый синяк, оставленный на его теле рекой и камнями. Он выглядел меньше, чем при жизни, сморщенный и безжизненный, жалкая пародия на того грозного кукловода, каким его описывал Головин.
Судебно-медицинский эксперт, усталый мужчина в заляпанном халате, коротко кивнул нам:
– Причина смерти – комбинированная. Утопление как основное. Но перед этим – множественные переломы ребер, сотрясение мозга тяжелой степени. Упал, видимо, очень неудачно. Боролся за жизнь, пока хватило сил.
Я подошла ближе, преодолевая внутренний спазм. Смотреть на того, чей голос, искаженный маской, все еще звучал в ушах, было странно и жутко. Его личные вещи лежали на соседнем столе в прозрачных пакетах: дорогой, но намокший спортивный костюм и плащ, бессмысленные теперь ключи, бумажник.
Кирьянов надел перчатки и начал методично перебирать карманы.
– Ничего, – пробормотал он. – Ни телефона, ни записной книжки. Все либо утонуло, либо он предусмотрел это.
Я взяла бумажник. Кожа была мягкой, размокшей. Внутри – немного наличных, водительские права, несколько визиток с именем Станислав Борисов. И… маленькая, старая, ламинированная фотография. Почти неузнаваемая от времени и воды, но на ней угадывались черты молодой Светланы Петровой, а на ее руках – крошечная Алиса. На обороте дрогнувшей рукой выведено: «Прости».
Я молча показала снимок Кире. Он сжал губы, ничего не сказав, но его взгляд стал еще тяжелее.
– Смотри, – внезапно сказал эксперт, осторожно поворачивая кисть покойного. На запястье, под манжетой дорогой рубашки, виднелись следы. Не от ударов. Аккуратные, почти хирургические шрамы. Старые и не очень. – Похоже на следы от веревок или наручников. Неглубокие, но множественные. Непонятно.
Это не вязалось с образом холодного стратега. Это было… странно.
Внезапно мой взгляд упал на его ботинки. Дорогие, сделанные на заказ. Но на одном из них, на каблуке, был странный налет. Не ил, не грязь. Что-то белесое, меловое.
– Кир. – Я тронула его за рукав. – Посмотри.
Он наклонился. Эксперт, следуя за нашим взглядом, аккуратно снял ботинок и соскоблил образец в пробирку.
– Похоже на гипс. Или мел. Посмотрим в лаборатории.
Гипс. Строительный материал. Старые шрамы. И фотография с мольбой о прощении.
Образ монстра, созданный Головиным, дал трещину. Мы видели лишь одну версию правды – его версию. Но человек, лежавший перед нами, был сложнее. Гораздо сложнее.
Кирьянов выпрямился, его лицо было мрачным.
– Он все еще играет с нами. Даже мертвый. Оставил нам пазл, который мы, возможно, никогда не соберем.
Мы вышли из морга на холодный ночной воздух. Правда была добыта, дело можно было закрывать. Но не было чувства завершенности. Было лишь ощущение, что мы подобрались к краю огромной темной пропасти, заглянули в нее и увидели, что дна не видно.
Тень Серафима не исчезла. Она просто изменила форму. И теперь нам предстояло жить с этим знанием.
Кирьянов завел машину, и мы молча понеслись по ночному городу. Огни фонарей растягивались в длинные желтые полосы на мокром асфальте, отражаясь в лужах, оставленных недавним дождем. Город спал, и только мы двое бодрствовали, запертые в салоне вместе с призраками только что завершенного дела.
Тишина между нами была густой, почти осязаемой. Каждый был погружен в свои мысли. Я смотрела в окно, но видела не проносящиеся улицы, а лица. Лицо Головина – холодную маску без единой трещины. Лицо Лики – искаженное страхом и отчаянием. И лицо Станислава Борисова на столе в морге – беспомощное и наполненное жизнью, с его шрамами и той самой фотографией в бумажнике. «Прости». Кого он просил о прощении? Светлану? Алису? Самого себя? Мы так и не узнали, кем он был на самом деле – гениальным монстром или изломанной жертвой собственной игры? И есть ли вообще разница?
– Что будет дальше? – тихо спросила я, не ожидая, что голос прозвучит так хрипло.
Кирьянов вздрогнул, вынырнув из своих мрачных раздумий. Он тяжело вздохнул, не отрывая глаз от дороги.
– Дело закроют. Формально. Главный мозг мертв, исполнитель – в клетке. Лику посадят, но… – Он помолчал. – Я позабочусь, чтобы с ней все было в порядке. Она выйдет когда-нибудь. Она пешка, а не ферзь. Головин… – Киря с силой сжал руль. – Головин сядет на пожизненное. Таких, как он, опасно выпускать. Договор я не могу не сдержать. Пусть хоть в тюрьме побудет королем, раз на свободе не получилось.
В его голосе звучала горькая ирония. Мы оба понимали, что для такого человека, как Головин, тюрьма – это просто другая сцена. Меньшего размера и с более скупой аудиторией, но сцена.
Машина свернула на мою улицу и плавно