– Да. Давай узнаем последнюю тайну Серафима, – кивнула я.
Мой голос прозвучал тихо, но твердо. Я была готова войти в логово зверя, чтобы найти ответы, которые, возможно, окончательно закроют это дело. Или откроют новые, еще более темные страницы.
Кирьянов вставил ключ в замочную скважину, и старый механизм с глухим щелчком повиновался. Массивная дубовая дверь с тихим протяжным скрипом отворилась, впуская нас в темноту и гнетущую тишину. Воздух, хлынувший навстречу, был холодным, спертым, с запахом старой бумаги и чего-то еще – сладковатым, неприятным запахом забвения.
Киря нащупал выключатель. Свет вспыхнул, яростный и резкий, выхватывая из мрака просторный холл с высокими потолками. Он осветил пустоту. Ни звука, ни движения. Было странно и жутко находиться в этом доме и не слышать доносящейся из гостиной меланхоличной игры на рояле. Перед моими глазами с болезненной четкостью всплыла последняя встреча: Борисов, сидящий за тем самым инструментом, его пальцы, бегающие по клавишам, его лицо, искаженное – настоящей или наигранной? – болью потери. Блестяще сыгранная роль жертвы, отца, потерявшего все. Но кем он был на самом деле за пределами этой роли?
Оперативники остались внизу, начав обыск с гостиной. Мы с Кирьяновым поднялись по широкой лестнице на второй этаж. Ступени громко поскрипывали под ногами, нарушая давящую тишину.
Верхний этаж оказался совсем небольшим, состоящим из двух комнат. Первой на пути была спальня. Киря толкнул дверь.
Комната была огромной, но аскетично обставленной. Большая кровать с темным деревянным изголовьем, застеленная идеально ровно, будто ею никто никогда не пользовался. На прикроватной тумбе – ни книги, ни очков, лишь одинокая лампа под абажуром из темного стекла. Ни личных вещей, ни фотографий. Казалось, здесь не жили, а лишь изображали жизнь. Самое жуткое заключалось в ее абсолютной стерильной безличности. Это была комната-призрак, комната-ширма.
Кирьянов двинулся к большому гардеробу из темного дерева. Он потянул за ручку, и створки с тихим шелестом разъехались.
Нашему взору предстало нечто, от чего по спине у меня побежали леденящие мурашки. Это была небольшая отдельная комната. Внутри, на плечиках, висели несколько абсолютно одинаковых длинных плащей темного, почти черного цвета.
Кирьянов молча протянул мне вторую пару черных латексных перчаток. Я натянула их на руки, чувствуя, как плотный материал облегает пальцы, отделяя мою кожу от прошлого, которое мы вот-вот должны были потревожить. Воздух в гардеробной стал густым, словно сама тишина в доме сгустилась и заполнила это тесное пространство.
Киря решительным движением раздвинул ряд одинаковых темных плащей, словно раздвигая занавес перед последним актом. Плотная ткань скользнула по плечикам с шелестом, похожим на вздох.
И за ней открылась стена.
Не просто стена. А лицо. Вернее, десятки лиц. Или их полное отсутствие.
На темной деревянной поверхности, на аккуратно вбитых гвоздях висели маски. Десятки одинаковых, идеально гладких, фарфорово-белых масок. Они были расположены в строгом порядке, в ряд, образуя жутковатую безликую аудиторию. У них не было ни прорезей для глаз, ни рта, ни малейшей черточки, которая могла бы придать им хоть каплю индивидуальности. Они были абсолютно пустыми, слепыми и немыми.
Свет из спальни падал под углом, скользя по их глянцевым поверхностям, создавая зыбкие блики, которые казались насмешкой над самой идеей выражения. Они не просто висели – они смотрели на нас. Слепым, бездушным, коллективным взглядом. Каждая маска была идеально чистой, без единой пылинки, будто их только что вынули из упаковки или тщательно вымыли после последнего использования.
Это была не коллекция. Это был арсенал. Инструментарий для полного уничтожения собственной личности. Для превращения в кого угодно – в призрак, в тень, в Серафима. В никого.
Я замерла, не в силах отвести взгляд. По спине пробежал холод, и ладони в перчатках стали влажными. Это было страшнее, чем любое оружие или улика. Это была материализованная пустота. Визуализация той маски, которую каждый из нас надевает каждый день, доведенная до абсолюта, до полного самоотречения.
«Мы каждый день, просыпаясь, примеряем на себя разные роли, – пронеслось в моей голове с пугающей ясностью. – Мы разные для коллег, для друзей, для семьи, для самих себя. Все они по сути своей – вот такие безликие маски. Пустые скорлупки. И только мы сами наполняем их краской, эмоциями, настроением, решая, кем будем сегодня. Добрым соседом? Холодным профессионалом? Уставшей дочерью? Спасителем? Палачом? Я посмотрела на слепые лики масок. Кем же я решу быть завтра утром? И не скроется ли за одной из этих ролей когда-нибудь и мое настоящее лицо, пока я сама не забуду, где правда, а где вымысел?»
Кирьянов стоял неподвижно, его лицо было каменной маской, отражающей те, что висели на стене. Он медленно выдохнул, и в тишине гардеробной этот звук показался оглушительно громким.
– Ну что ж. – Его голос прозвучал приглушенно, словно его поглощала эта безликая аудитория. – Похоже, мы нашли его истинное лицо. Все сразу.
С видом патологоанатома, приступающего к вскрытию, начал ощупывать стенки гардероба. За ними ничего не оказалась. Кирьянов молча отступил от гипнотизирующей стены с масками, его лицо все еще оставалось непроницаемым. Мы вышли из гардеробной, и он прикрыл створки, словно захлопывая гроб с призраками. Спальня оказалась тупиком – стерильной декорацией, лишенной каких-либо следов настоящей жизни или скрытых тайн.
Мы двинулись ко второй двери на этаже. Она была тяжелее и массивнее, чем дверь в спальню. Кирьянов толкнул ее, и она отворилась беззвучно, впуская нас в другое измерение.
Кабинет.
Если спальня была пустой скорлупой, то кабинет был ее полной противоположностью. Это был мозг всего предприятия. Просторная комната, заставленная темными дубовыми книжными шкафами, подпиравшими высокие потолки. Полки ломились от книг – не бутафорских, а настоящих, потрепанных томов по юриспруденции, истории права, психологии, архитектуре и… театру. Воздух густо пах старым переплетом, дорогим коньяком и все той же пылью, но здесь она казалась интеллектуальной, накопленной годами изучения.
В центре стоял огромный письменный стол, заваленный кипами бумаг, чертежами и картами. На стене напротив висела огромная подробная карта города и области, испещренная цветными булавками и пометками. Рядом – эскизы гербов, архитектурные проекты особняков. Это был командный центр человека, одержимого идеей контроля и собственности.
Мы начали обыск. Киря методично проверял книги, встряхивая их, ища потайные отделения. Я подошла к стене с картой. Мой взгляд скользил по булавкам, линиям, пометкам… и остановился на одной из резных дубовых панелей, обрамлявших карту. Она казалась идеально гладкой, но…
Я провела пальцем в перчатке по дереву. И почувствовала едва заметную щель, прямую, как стрела, там, где ее быть не должно. Сердце заколотилось чаще.