Вася достаёт из сумки скетчбук и карандаши. Пока она перелистывает страницы, с интересом разглядываю зарисовки.
– Круть, – говорю я тихо, чтобы не мешать.
– Спасибо, – так же тихо отвечает Вася. – Вот думаю, что предложить ученикам в первую неделю.
– А для моей книги не хотела бы нарисовать иллюстрации? – Вопрос буквально срывается с уст.
– Шутишь? – Вася смотрит удивлённо и недоверчиво.
– А почему нет?
– Нет, ты правда серьёзно?
– У тебя красивые рисунки, можно попробовать.
– Я согласна! – быстро отвечает Василиса. – Но только учти, теперь, если ты сольёшься, я тебя убью!
– Силёнок-то хватит?
– У меня есть Илья.
– Ах да, забыл про нашего цепного пса.
«У меня есть Илья», – передразниваю про себя Василису. Ну, вот нельзя было хотя бы сейчас не вспоминать этого придурка?
Гармонист уходит, теперь уже насовсем. Оказывается, прямо за стогом у него всё это время стоял квадроцикл. Солнце тоже окончательно скрывается за горизонтом, и всего спустя четверть часа на небе начинают появляться первые звёзды.
– В Москве такого не увидишь, – говорит Вася, смотря на небо.
– Да, – отвечаю я, но смотря уже не на небо, а на неё.
Удивительная всё же Бондарева. Может, она всегда была удивительной, а я, дурак, не замечал.
– Почему я тебе понравился тогда? – спрашиваю у неё. – Я же был кретином.
– Нет, – задумчиво улыбается Вася, – кретином ты стал потом, а сначала ты мне очень помог.
– Всего лишь подтянул тебя по урокам.
– Нет, ты стал моим первым другом здесь.
От этих слов на душе ещё паршивее. Этот её первый друг смеялся над ней и растоптал её чувства. Но ещё хуже становится, когда Вася с той же полуулыбкой говорит:
– Это теперь я знаю, что ты просто не умеешь любить. Не потому что плохой, а просто такой, какой есть. Пойми я это тогда, всё было бы гораздо проще.
Хуже, потому что в этот раз я, кажется, и правда влюбился.
– Пойдём, уже холодает, – говорю я севшим голосом и встаю.
Вася протягивает мне руку, встаёт, и мы молча направляемся к лошадям.
Глава 8. Ревность
Полина
Со вчерашнего дня меня душат противоречивые чувства, поэтому, когда утром Юра сообщает, что сегодня у него не получится встретиться, испытываю одновременно и разочарование, и облегчение. Разум беспощадно подкидывает картинки полуобнажённого Юры, ловко балансирующего на сапе по волнам. Ночью даже сон приснился, и от воспоминаний об этом сне вся покрываюсь краской. В этом сне мы с Юрой целовались на берегу. Ладно, не просто целовались… касались, плавились, задыхались. Даже хорошо, что сегодняшнюю встречу пришлось перенести. Посмотрев на меня, он бы обо всём догадался, и тогда я бы точно сгорела от стыда.
«Нельзя, – напоминаю себе в десятый раз за утро. – Нельзя тебе, Полина, влюбляться в местного бариста. Остаться ты не можешь, точно уедешь, миллиард процентов, а твоё сердце останется в Кавказских горах. Разбитое вдребезги. Оно тебе надо?»
Спускаюсь прямо в пижаме. Раз уж теперь мне никуда не надо, могу позавтракать дома. Завариваю кофе и, быстро соорудив из поджаренных тостов сэндвич, выхожу на террасу. Тут же на одном из плетёных кресел вижу бабушку, медленно потягивающую чёрный кофе из своей турецкой микрочашки.
– О, Полечка, доброе утро! – радостно здоровается бабушка и, окинув меня внимательным взглядом, уточняет: – Ты в кофейню к своему мальчику не идёшь?
Ба, ты-то куда? Я и так не знаю, куда себя деть.
– Сегодня я дома. – Плюхаюсь на соседнее кресло, решив проигнорировать слова о моём мальчике.
– А как же Юра? – продолжает выпытывать бабушка.
Замечательно, она и имя его запомнила. Хотя это же бабушка, ей только дай повод меня кому-то посватать.
– У него сегодня дела, – отвечаю я и поспешно кусаю сэндвич. Я как бы в домике, пока жую.
– А не хочешь тогда прогуляться со мной до спа? – вдруг предлагает бабушка.
Спа? А почему бы и нет? Когда ещё мне удастся провести вот так вот день в спа вместе с бабушкой?
– Я только за, – бубню я с набитым ртом.
Сидя в джакузи с видом на вершину Каменного столба и цитрусовым коктейлем в руке, чувствую себя счастливой. Только что у нас с бабушкой было пáрение, где банщик, всем своим видом напоминающий здорового медведя, сначала отхлестал нас веником, а затем заботливо, словно куколок, обернул в медовые полотенца. Бабушка сидит рядом, попивая свой мартини с оливкой на шпажке.
– Нет ничего лучше, чем банька, – мечтательно произносит она.
– А мама в детстве говорила, что ты не любишь баню, и никогда тебя с нами не звала. – Отлистываю назад свой счётчик воспоминаний. Ни в одном из них мы не ходили в баню с бабушкой, даже когда она ещё жила в Москве.
– Не совсем так, – не очень понятно отвечает бабушка.
– Тогда что?
– Я и тогда её любила, просто не знала этого.
– Как так? – Поворачиваюсь к бабушке, заинтригованная такой неожиданной откровенностью.
– Саша, – так звали моего дедушку, – почему-то считал, что баня неполезна для сердца, и был против всех этих походов в парные. Ну, а мне было проще убедить себя в том, что я их и не люблю, чем грустить о том, что не могу в них ходить. – И уже с полуулыбкой добавляет: – В первый раз спустя много лет я пошла в баню с Бернардом.
Когда бабушка говорит о Бернарде, её голос меняется, становится нежнее, мелодичнее. Да и сама бабушка становится другой: лёгкой, звонкой, игривой. О дедушке вспоминает нечасто, но, когда вспоминает, говорит не так, как о Бернарде.
– Ба, как ты справилась со смертью дедушки? – осторожно спрашиваю её я, и затем с языка слетает вопрос, который я всё время боялась задать: – Ты не любила его, да?
– Ох, милая, я любила твоего дедушку, очень любила, – вздыхает бабушка. – Мы с ним вообще-то с девятого класса вместе. Конечно, я его любила. С чего такие