Как будто кто-то переключил тумблер, и Хайден сорвался, в край озверев, он делает разворот, врезая ногой в челюсть противника, после чего сразу же вцепляется пальцами в глаза другого, запрыгивая на него и валя на пол. Я слышу новые крики, один из которых принадлежит бойцу, чьи глаза выдавливают прямо из глазниц при помощи пары больших пальцев. Меня наконец тошнит прямо на пол перед рингом.
– Он – мое лучшее творение, – с благоговейной гордостью произносит Кукловод, поглаживая мою спину, и я вздрагиваю, испытывая такое сильное потрясение, что готова на все, лишь бы освободиться и перестать гореть заживо.
Мои пальцы нащупывают кулон на шее, и я срываю его с диким криком, со всей силы вгоняя в здоровый глаз монстра. Пусть лучше меня пристрелят, чем я позволю ему еще хоть раз прикоснуться к себе. Стул позади него опрокидывается, мать Хайдена, сидящая рядом, вскрикивает, как и несколько других женщин, а я жду выстрелов, но ничего не происходит. Оборачиваюсь, собираясь в последний раз взглянуть на Хайдена, чтобы унести его прекрасное лицо с собой в могилу. Он сворачивает шею последнему из своих противников, тяжело дыша и свирепо раздувая ноздри, а потом смотрит прямо на меня, и снова, как в тот первый раз, я не слышу ни хаоса вокруг, ни приказа убить меня, который несомненно прозвучал, когда Кукловод за моей спиной поднялся.
– НЕТ! – громкий рев прокалывает слуховой вакуум, когда охранник нацеливается на мое лицо, а глаза Хайдена расширяются в страхе, и он бросается к решетке, но резко останавливается, ругаясь: – Блять, Уэйд!
Окно наверху разбивается, и что-то тяжелое металлическое падает на пол, звеня, затем еще и еще.
– Задержи дыхание! – кричит Хайден, он даже не смотрит на мать, ни на кого бы то ни было другого, только на меня, и клянусь всем своим существом, еще никогда он не был так похож на зверя, запертого в клетке и отчаянно пытающегося вырваться.
Начинается хаос, дым наполняет воздух, поднимаясь все выше, звучат одиночные выстрелы, меня толкают на пол, я вижу, как Ремеди в маске, закрывающей лицо, натягивает точно такую же на голову миссис Дрейк, и ее глаза с сожалением смотрят на меня, когда она быстро уводит женщину, крича мне оставаться на месте. Я почти ничего не слышу, передвигаясь на корточках туда, где должен быть ринг, только понимаю, что с каждой секундой все больше газа скапливается в запертом помещении, и кашляющие звуки сменяют крики паники.
Глаза едва различают фигуру, стоящую на полу по ту сторону клетки, но Хайден, замечая мое приближение, качает головой и показывает на решетки. Я не сразу понимаю, что он велит мне не касаться металла, слышу слабое гудение тока и еще больше начинаю нервничать, потому что от страха и боли в груди мне хочется сделать панический вдох, полный мольбы.
Сожаление, агония, дикость и убийственный гнев смешаны в глазах Хайдена, когда он придвигается ближе, поднимая руку, делая свой жест отражением моего. Мгновения проносятся критически быстро для нашей реальности, прикосновение, которого я так жажду, невозможно сквозь разделяющую нас смертоносную преграду, и вот тогда сердце пронзает легкость. Желание, загаданное когда-то давным-давно, исполнено, я чувствую это всем своим существом, пока эйфория накрывает тело, волнение улетучивается, а на лице расплывается улыбка.
Я знала, что погибну сегодня, но не ожидала, что это будет вот так, перед лицом мужчины, который, разгадывая собственную жизненную головоломку, случайно собрал меня в нечто новое. Он смотрит на меня с такой любовью, что в груди щемит. Осталось совсем немного, прежде чем мои легкие рефлекторно сожмутся, совершая необходимое им действие, и тогда все закончится, я должна успеть…
Размыкаю губы, видя, как брови Хайдена сводятся вместе, а его голова начинает качаться в неистовом приказе. «Нет, не смей!» – вот что он сказал бы мне, но я больше не жду, набирая воздух, чтобы произнести единственное, что он должен знать.
– Я люблю тебя, – всхлипываю, снова улыбаясь сквозь слезы. – Так сильно…
Туман застилает глаза, и сознание ускользает, последнее, что я вижу перед тем, как упасть в пропасть, – боль в глазах Хайдена.
Глава 31. Томми
Четыре месяца назад…
Говорят, что, когда человек умирает, он видит, как жизнь проносится перед глазами, дразня самыми яркими и запоминающимися моментами. Разве справедливо, что мы покидаем этот мир, преисполненные сожалений и глубокого чувства вины, наложенной на кадры из цветного фильма, который хочется переснять?
Моя история началась с ласковых губ матери, не знаю как, но я помню их тепло, приземлившееся на мою только что появившуюся на свет макушку, когда она прошептала:
– Он такой красивый.
Я рос с этой фразой, не особо вдумываясь в ее значение, но позже она сыграет огромную, разрушительную роль для множества невинных людей. Тогда-то мир наконец поймет и осознает, что красота души гораздо важнее внешней.
Когда отец впервые ударил маму, я был слишком мал, чтобы понять, что происходит. Годами позже ее слезы стали чем-то обыденным и постоянным, вроде еженедельной доставки специального номера «Haunting map» или семейных визитов в мемориальный дом памяти погибших военнослужащих. Теперь, оглядываясь назад, думаю, мой отец испытывал извращенную любовь к людским страданиям, это было его излюбленное хобби – наблюдать, как кто-то корчится от боли.
Поэтому, насытившись последствиями физической боли, он перешел к новому источнику, дающему безграничный поток садистского упоения. Он стал изучать страхи и слабости, превращая их в оружие, а потом наносил раны точно и филигранно, порой годами затачивая метафорический нож и выжидая подходящего момента, чтобы тот ударил как можно больнее.
И мама стала первой, кто сполна познал, каким Маршалл Кук в действительности был чудовищем. Ради меня она терпела все ужасные поступки и манипуляции мужа, а я разрывался между пониманием, что происходящее неправильно, и желанием поскорее вырасти. Когда однажды посреди ночи мама исчезла, забрав с собой лишь маленький чемодан и набор фамильного серебра, мое невинное сердце впервые треснуло. Она не взяла ни свою любимую Библию, ни начатую вышивку, ни драгоценного сына. Наутро отец