– Почему вы прятали одежду Исиды в последние дни?
– Я была настолько без ума от него, что не хотела, чтобы он уходил. И потом, это у нас была такая игра.
– Вы встретились с Омией Горо 15-го, и он дал вам денег. Что было в письме, которое вы послали ему 16-го?
– Я просила дать пятьдесят иен горничной, которая передаст ему письмо. Мне нечем было заплатить за гостиницу. А я не хотела расставаться с Исидой. Вот почему я попросила денег у Омии. Но горничная его не застала. Она оставила для него письмо. Вообще-то, я не рассчитывала получить эти деньги. Я действовала не задумываясь. Знаю, могут сказать, что мне нужна была эта сумма для бегства, как будто я все обдумала заранее. Но я даже не помышляла о том, что будет дальше. Убив Исиду, я была уверена, что тоже должна умереть. Мне не было страшно. Но вспомнив об этом письме, я подумала, что из-за него полиция непременно заинтересуется Омией и он может все потерять по моей вине. Я поступила ужасно. Мне было стыдно. Я хотела извиниться перед ним.
– А что вы почувствовали после того, как убили Исиду?
– В дни после ареста у меня было спокойно на душе, я чувствовала облегчение. Я была счастлива говорить об Исиде, когда меня допрашивали. Ночами в камере я засыпала и видела его во сне, я по-прежнему обожала его. Мало-помалу мои чувства изменились. Теперь я жалею. Я не должна была его убивать. А когда дело было сделано, я совершила еще одну ошибку: я не должна была отрезать его член и надевать его исподнее. Я пытаюсь больше не думать об Исиде. Абсурдно было с моей стороны любить его так, как я любила. Будь он жив, я была бы сейчас счастлива с Омией. Я стараюсь забыть все это, мне жаль, что приходится об этом говорить. Я надеюсь, что мой процесс пройдет при закрытых дверях и мне не понадобится адвокат. Как бы то ни было, я приму решение суда. Если заседание будет открытым, другое дело: я знаю, что меня не поймут, люди сочтут меня извращенкой.
– Что вы хотите сказать?
– Моя история наделала невероятного шума. Однако я не единственная женщина, страстно влюбившаяся в несвободного мужчину. Как есть мужчины, которые покупают гейшу, чтобы она услаждала только их, так есть и женщины, столь отчаянно влюбленные, что хотели бы сделать то, что сделала я. Они просто не осмеливаются. Люди должны понимать, что, когда случается такая любовь, как у меня, дело не может быть только в том, что женщина испытывает сильный сексуальный голод. И кому захочется отнять жизнь у того, кто дарит вам всего лишь удовольствие, когда очень даже можно убить из любви?
Первое заседание состоялось 25 ноября 1936 года, через шесть месяцев после ареста Абэ Сады.
Двести человек смогли войти в здание, это было больше, чем обычно вмещал зал суда: репортеры, наблюдатели, адвокаты. Те, кому было отказано за неимением места, не скрывали своего недовольства. Всем хотелось увидеть живьем знаменитую Абэ Саду. В окружении пяти полицейских в форме – с обязательными погонами, нашивками и фуражками – она вошла в бокс для подсудимых, пряча лицо под конусообразной соломенной шляпой достаточно редкого плетения, позволяющей видеть сквозь поля. Так обычно знаменитостей защищали от фотографов.
Сада думала только об одном: как можно более внятно объяснить свой поступок. Ей пришлось отвечать на вопросы в полиции, потом повторить свою историю судье; теперь она должна была еще раз рассказать обо всем, что произошло.
Ей было стыдно – вся пресса смаковала ее интимную жизнь на протяжении всего процесса. Ей так не терпелось дождаться приговора, чтобы это закончилось. Все смотрели только на нее – журналисты в первых рядах не хотели ничего упустить. Когда она появилась в зале, затрещали вспышки. Судебный распорядитель крикнул: «Прошу встать!», когда вошел председатель Хосоя Кейджиро с двумя заседателями в черных мантиях. Хосоя немедленно призвал к порядку репортеров, проникших в зал суда со своими фотоаппаратами, и попросил их выйти. Некоторые из них потом пытались фотографировать через окна.
Дело Абэ Сады послужило спусковым крючком для Японии, начинавшей жить под колпаком. Никто не забыл «инцидент 26 февраля», неудавшийся государственный переворот, устроенный ультранационалистической фракцией императорской армии. Токио четыре дня находился в руках мятежных солдат, пока путч не был жестоко подавлен. Возмущенный убийством своих советников император первым осудил бунтовщиков. Офицеры были арестованы, многие казнены. Некоторые отказались сдаться и сделали себе сеппуку [9].
Парадоксальным образом это событие стало вехой возвращения Японии к традиционным ценностям и национальной идентичности. Что должно было положить конец и зарождавшейся свободе нравов. Женщинам снова полагалось выступать единственно в роли жен и матерей. О плотском желании не могло быть и речи, секс был только средством продолжения рода. Японка, находящаяся под влиянием Запада, объявлялась бесстыдницей.
В таком контексте преступление Абэ Сады, как в ходе процесса, так и на момент самого события, было подано прессой на манер эрогуро – популярного тогда артистического жанра, отмеченного сочетанием эротизма и гротеска. Распространялись изображения Абэ Сады в виде фантастического монстра или спрута со множеством щупалец. Газетные заголовки представляли убийство скорее смешным, чем страшным. Над эротикой в сочетании с мрачным жанром хихикали. Это отвлекало от воинственной атмосферы, которая уже начинала тяготить японцев.
Этот процесс вызывал сильное возбуждение, смешанное с вуайеризмом и нездоровым любопытством. Для судьи все началось плохо: он запротестовал, когда один из фотографов ухитрился улучить секунду и щелкнуть его с раскрытым ртом. В тот же вечер фотография судьи попала в крупную газету с двусмысленным комментарием. Хосою отчитало вышестоящее начальство. Правосудие не должно быть замарано, особенно в этом скандальном деле, и тем более превращено в зрелище. Хосоя пообещал принять все меры, чтобы запретить фотографам доступ на процесс. В сорок лет это был его первый опыт в качестве председателя суда. Выбрали его, очевидно, из-за «досье»: он был известен как завсегдатай кафе, куда ходили не только поесть и выпить, но и приятно провести время с юными покладистыми официантками, одетыми по-западному. Эти вольности исподволь приближали его к миру, в котором вращалась Абэ Сада. Его любовь к саке и сомнительным шуткам тоже наверняка говорила в его пользу. Он горько сожалел об остроте, отпущенной однажды высокопоставленному судейскому чину. «Если заменить первый иероглиф вашей фамилии, – сказал он ему, – получится