Дело Абэ Сады было донельзя деликатным. Когда его поручили ему, он почувствовал себя неуютно в своем судейском кресле и на протяжении всего процесса ожидал критики. Хосоя был просто одержим страхом запятнать себя какой-нибудь оплошностью. От него требовалась скромность. Он чувствовал себя еще более униженным из-за самой природы преступления, на стыке абсурдного убийства и варварского увечья, на фоне извращенных сексуальных игрищ.
Сказать по правде, Хосоя начал беспокоиться уже когда ему передали судебные протоколы. Допросы в полиции были самым взрывоопасным элементом. Абэ Сада во всех подробностях рассказывала, каким мерзостям она предавалась со своим любовником. Это явно была нимфоманка, постоянно снедаемая желанием. Рядовой японец такого себе и представить не мог.
Было очень важно сохранить конфиденциальность признаний обвиняемой. Никто не должен иметь к ним доступа, кроме него и двух других судей. Он уже с ужасом убедился, что единственный переданный ему экземпляр документа был захватан множеством пальцев: его держали в руках те, кому это не положено. Показания Абэ Сады возбуждали такое любопытство, что Хосоя опасался всех на свете, в том числе и своей жены, когда ему случалось приносить досье домой. Он боялся, что она не устоит перед искушением заглянуть, если случайно его увидит. На работе для него было ежедневной головоломкой доставать и убирать документы без посторонних глаз. Своим детям одиннадцати и восьми лет, которые с подначек одноклассников стали его расспрашивать, что сделала обвиняемая, он сказал: «Вы еще слишком малы, чтобы понять».
Самым тягостным, хоть он и не сразу себе в этом признался, было то, что откровения Абэ Сады горячили его кровь. Эта женщина не знала никаких табу, спокойно и естественно отвечая на самые неудобные вопросы. Она подробно рассказывала, как и сколько раз за день они с любовником занимались сексом. Никаких эвфемизмов, все называлось своими именами. Грубо, но правдиво. Хосоя видел в этом только порнографию. Отсюда его возбуждение, из-за которого он испытывал чувство вины, но и укреплялся в убеждении, что эти признания должны остаться тайными.
Ему думалось, что два его заседателя, хоть и почтенные люди, известные своей серьезностью, должно быть, реагировали так же, как он. Судья – такой же человек, как все. Не исключено, что они будут испытывать на процессе сильнейшее сексуальное напряжение. Чего надо избежать любой ценой, чтобы это не повлияло на судейство. Воспользовавшись разговором о том о сем, он попытался узнать, когда приходят месячные у их жен. Задавать такие вопросы неловко, тем более коллегам. Ему пришлось говорить околичностями, у одного он спросил: принимала ли его жена вчера ванну? А у другого: в каком настроении была его супруга сегодня с утра? Оба сразу все поняли. Они ответили уклончиво, но это позволило ему строить предположения. Сопоставив их с циклом собственной жены, он вычислил день, когда ни одна из жен не будет недомогать и сможет облегчить возможное сексуальное напряжение мужа. Так он назначил дату первого заседания на 25 ноября.
Поскольку Сада во всем призналась, не было нужды собирать жюри присяжных. Публичному заседанию должны были предшествовать несколько предварительных бесед с обвиняемой, чтобы лучше узнать ее нрав и особенности поведения. О Саде уже ходили всевозможные слухи, в большинстве своем далекие от истины. Она якобы набросилась на встреченного в коридоре судью и схватила его за член. Хосоя ни на минуту в это не поверил, но убедился, что тем более надо быть крайне осторожным. Поэтому он отказался встретиться с ней наедине в ходе предварительных бесед и попросил присутствовать двух заседателей. Он был недалек от мысли, что ею движут патологические потребности. Один раз всего лишь от затянувшегося молчания в кабинете повисла атмосфера такой неловкости, что он прервал беседу.
Но постепенно он узнавал ее. Она сбивала его с толку своей прямотой. Он спросил ее, считает ли она секс главной составляющей любви. «Разумеется, – не задумываясь ответила она. – Какое удовольствие в любовных отношениях без секса? Я лишь говорю то, что думают все женщины. Спросите вашу жену». Вернувшись домой, он как бы между прочим задал ей вопрос. «Ничего подобного!» – возразила она, правда, немного вяло. После чего добавила: «В сущности, возможно, в этом есть доля истины».
Хосоя пользовался большой свободой в организации процесса, но пребывал в сомнениях, как подойти к делу. Он обратился за советом к председателю апелляционного суда Токио. Тот посоветовал ему брать пример со знаменитого французского судьи, который не терял времени, когда подсудимый признавал свою вину. Затем он побеседовал с министром юстиции, который рекомендовал ему рассматривать преступление Абэ Сады, не придавая особого значения интимным подробностям, как если бы речь шла о заурядной краже. Наконец, он нанес визит человеку, который его всему научил, своему ментору, которым он неизменно восхищался. «Все хотят знать, как это произошло. Пусть ваши вопросы позволят осветить факты во всех деталях», – сказал ему тот. Этому совету и последовал Хосоя.
Он мог потребовать провести заседание при закрытых дверях, что решило бы проблему. В конечном счете он настоял на этом только один раз, когда речь шла об оскоплении жертвы. Слушание было публичным, и он ни разу не попытался обойти факты. Но с какими трудностями ему пришлось столкнуться! Было немыслимо поднимать тему секса в зале суда. Хосое приходилось следить за объективностью дебатов, одновременно соблюдая приличия, подобающие в таком торжественном месте. Ни в коем случае нельзя было превратить дело в посмешище. Он прекрасно знал, что оно привлечет множество любопытных, жаждущих услышать самые горячие подробности. Его долг – ничего не упустить, но без посягательства на нравы. Задача не из легких. Например, когда речь пойдет о пенисе Исиды, а благопристойность не допускает употребления этого слова, как его обозначить? «Гениталии» – это показалось ему хорошей идеей. Но он испугался, что возникнет путаница с женскими половыми органами. В конечном счете без особого убеждения, но не найдя ничего лучшего, он потребовал говорить о «конечностях» Исиды. В то же время он не хотел поддаваться обесчеловечивающему формализму. Так, вместо того чтобы обращаться к Саде «подсудимая», он станет говорить более личное «вы», как на предварительных беседах с ней.
Сада, со своей стороны, ждала первого заседания с нетерпением. Знаменитые адвокаты предлагали ей свои услуги. Она от всех отказалась. Ей не нужна защита. Она виновна и готова принять приговор. Но по процедуре адвокат был необходим. Она согласилась встретиться с тем, которого нашел для нее Инаба. Его звали Такеути Кинтаро. Она сказала ему: «Мне нет прощения, не пытайтесь меня защитить и не говорите обо