Когда вышел фильм Осимы, любопытство все же пересилило. В юности она обожала кино. Ведь даже накануне ареста она посмотрела фильм «О-Нацу и Сэйдзюро». В 1960-е годы, в самый расцвет новой волны, Осима «взорвал рамки японского кинематографа». Эту фразу она прочла в прессе. Еще одна деталь интриговала: фильм финансировался французским продюсером. Афиша не имела ничего общего с предыдущей. Любовники были запечатлены крупным планом, оба в кимоно, с опущенными глазами, лицом к лицу, и чувствовалось, как они близки. А что, если Осима лучше других сумел понять, что она пережила?
Она вошла в кинотеатр в Асакусе, наслаждаясь своей анонимностью. Никому из зрителей и в голову не могло прийти, что Абэ Сада, героиня, когда-то не сходившая с первых полос газет, сидит среди них. Как бы то ни было, в ее годы никто бы ее не узнал.
Фильм начинался с ее встречи с Китидзо. О прежней жизни ничего сказано не было. Только мельком упоминался ее статус бывшей проститутки. Это было в январе. Актеру, игравшему Китидзо, было лет сорок, но выглядел он моложе – как и ее любовник. Он не особо походил на него, но был красив и держался непринужденно. Китидзо брился, а Фудзи Тацуя носил усы и тщательно подстриженные бачки, которые делали его старше. Очень скоро она уже не видела разницы между Фудзи Тацуя и Китидзо. Актрису Мацуду Эйко Сада не знала. Ее полные губы, ямочки, когда она улыбалась, пронзительные глаза, тонкий нос идеально вписывались в овал подкрашенного по-западному лица. Сада нашла ее привлекательной и лучше сложенной, чем была она сама в то время. У актрисы на мочке левого уха была татуировка – маленький скорпион. Мацуда Эйко выглядела обворожительно: чувствовалось, что она отнюдь не недотрога и любит секс, но без малейшей вульгарности. Она была сама чувственность. И уж точно не играла шлюху. Сада как будто видела себя на экране. Она не могла представить лучшей исполнительницы своей роли.
Довольно скоро фильм сосредоточился на любовниках, предающихся радостям секса в гостиничных номерах. В кимоно или голые на татами, они прерывали свои игрища, только когда горничные приносили им поесть или выпить. Сада вспомнила, что они пили больше саке, чем в фильме. Эпизод, когда гейшу просят поиграть на сямисэне, пока они занимаются любовью, был списан с натуры. Китидзо имел опыт общения с гейшами, он обожал подпевать их пению. А вот сцена фальшивой свадьбы, когда они окружены гейшами и майко [13], была выдумкой Осимы. В отличие от трапезы, когда Китидзо берет палочками ломтики грибов и вводит их в нее, а потом съедает. Сада хорошо помнила, что именно ей пришла в голову эта фантазия. Она хотела знать, как далеко он может зайти ради нее. А ему все было нипочем. Что бы она ни попросила, он делал это. В точности как его двойник в кино, не отличимый от настоящего. Но можно было только догадываться, что происходит, черная полоса скрывала низ экрана. Сада внутренне кипела, браня цензуру. И подумать только, что в Париже прямо сейчас можно посмотреть фильм без купюр! Смутилась бы она, увидев на экране вагину Мацуды Эйко, показанную как ее лоно? В сцене, предвосхищающей развязку, Сада угрожает Китидзо ножом отрезать ему член. Она не хочет, чтобы он вступал в отношения с другими женщинами. Китидзо насмешливо объясняет ей, что этим она накажет сама себя. На экране эффект был поразителен. Актриса держала нож на манер якудзы. И лезвие было непомерно большим. «Я никак не смогла бы взять его с собой, когда бежала», – подумала Сада.
Их отношения были переданы в совершенстве. В последние дни они действительно не выходили из номера. Саде пришлось оставить Китидзо на один день, чтобы встретиться со своим благодетелем и попросить у него денег. Они нужны были ей, чтобы заплатить за гостиницу. На экране Омия Горо предстает худым стариком, находящим удовольствие в садомазохистских играх – ничего общего с настоящим, который вовсе не был извращенцем. Почему же Осима не создал образ более положительный, более соответствующий действительности?
Вернувшись к Китидзо, Сада поняла, что не сможет больше жить без него. В фильме Осимы, как и в ее собственной истории, все было поводом для сексуальных игрищ. Актер Фудзи Тацуя поражал воображение. Он согласился на эротическое удушение из любви к Саде. Она, сидя на нем верхом, двигалась вверх-вниз, она доминировала. В какой-то момент Мацуда Эйко развязывала оби, потом пояс, которым будет задушен герой. Обмотав его вокруг шеи любовника, она тянула за концы, не как всадница вожжи, а в разные стороны. Что заставляло актрису склониться к партнеру, медленно двигая над ним бедрами вверх-вниз. Было видно, что Мацуда Эйко не душит по-настоящему, жест был наигранный, но очень красивый.
Перед мысленным взором Сады вставали эти минуты благодати, и она уже не делала разницы между тем, что видела, и своими воспоминаниями. В такт звукам сямисэна стоны Мацуды Эйко, исходившие из глубины ее существа, наделяли ее какой-то сверхъестественной красотой. Никогда Сада не видела, чтобы было так сыграно женское наслаждение. На экране это обычно выглядело натужно или смешно. Не говоря уже о мужских хрипах, похожих на рык диких зверей. Сада наконец поняла: эта сцена, подобно всем другим любовным сценам, была снята как религиозная церемония. И как же японская цензура могла увидеть в ней порнографию? Никто никогда не показывал любовное объятие, подобное священному обряду. Этот фильм открыл ей все величие ее любви к Китидзо. Она, после тюрьмы обратившаяся к буддизму Нитирэн, и подумать не могла, что святость может крыться в физическом наслаждении. Вот что открылось ей через сорок лет после этой истории – ее глубокий смысл. Разумеется, на экране все было приукрашено. У нее тонкая атласная кожа, у него гладкая и чистая. Музыкальная тема – четыре аккорда, повторяющихся с регулярными интервалами – добавляла фильму трагической красоты.
Сада вдруг ощутила поднимающуюся в ней тревогу, когда поняла, что фильм приближается к своей драматической развязке. Она не хотела видеть последний план, которого ждали все зрители. Заснятый как лежащая статуя на могиле, Фудзи Тацуя больше не отвечал на призывы своей любовницы. С трудом дыша, он