Цзюэ Мэй не успевает подняться – тугая ивовая лоза ложится резкими отрывистыми ударами на плечи, спину, ноги. Цзюэ Мэй сворачивается, группируется, закрывая голову. Стискивает зубы. Он не издаст ни звука. Он умеет. Боль безжалостно целует его, обжигая колючим теплом в прохладном воздухе комнаты. И с ней приходит почти облегчение.
Внутри пустота. Кости, испещренные насечками, ноют. То, чему его учили долгие годы, тускнеет и теряет значимость. Цзюэ Мэй внезапно понимает, что «почтения» в нем никогда не было. Только страх, который теперь застрял в груди, потеряв выход.
Правила отца – для него самого. По правилам отца следовало оставить человека на растерзание змеям, потому что иное нарушает выстроенную безупречность. Следовало сделать шаг назад и уйти, позволив Хо Ану закончить начатое. Дать Фэй Чжао умереть, ведь к тому времени, как его нашли бы другие, он мог уже не выдержать действия яда.
Цзюэ Мэй бессмысленно считает удары. Тело немеет, горячие цветы боли распускаются будущими синяками. Отец умеет не оставлять рассеченной кожи. Даже в ярости он не позволит крови запачкать такую белую, такую правильную рубашку танчжуан [22], которую приучил носить обоих своих сыновей.
Пять… десять… пятнадцать…
Сорок.
Лоза ломается. Отец, раздосадованно цокнув языком и тяжело дыша, грубо отбрасывает ее – и на мягкий ковер в кабинете она ложится почти без звука. Но Цзюэ Мэй, охваченный пламенем, слышит слишком отчетливо.
– С сегодняшнего дня ты под домашним арестом, – еще не выровняв дыхание, говорит отец. – Цзюэ Мин, завтра скажешь в университете, что у него нервный срыв и он нуждается в психологической помощи, поэтому не будет посещать занятия.
Когда он отходит назад и звук его шагов замирает, Цзюэ Мэй поднимается на ноги, собирает движение из последовательных мелких, посуставно, как шарнирный конструктор. Его крупно трясет, переносица горит, по всему телу – боль-боль-боль. Но он стоит на ногах, не шатаясь. Поворачивается, прямо держа голову, глядя в закрытые стеклами очков глаза.
Отец не сломал его. И никогда не сможет сломать.
Цзюэ Мин осторожно придерживает его. Они вместе молча кланяются и идут к выходу из кабинета. Цзюэ Мэй, чеканя шаг, не поддаваясь попыткам собственного тела заставить его опуститься на колени, слегка касается онемевшей рукой ладони брата, обозначая: все в порядке, не нужно волноваться.
Цзюэ Мэй не жалеет.
Если эта боль – доказательство, что он поступил правильно, он рад принять ее.
Глава 7
Слухи всегда расходятся по университету со скоростью света. Возможно, даже быстрее.
В понедельник Лай Чжи, пытающийся спокойно пить свой латте в буфете, со всех сторон только и слышит про семьи Хо и Лю. Про статью в университетской газете. Про то, что кто-то там кого-то отравил, избил и прочее. Такое ощущение, что другие темы для разговоров попросту закончились. Не выдержав, Лай Чжи закатывает глаза и выходит в холл, чтобы допить на диванчиках, но и там его настигает то же самое.
Без наушников он в коридорах больше не появляется. Ни в тот же день, ни в следующий. И сообщения в группе университета и в общих чатах упорно игнорирует. Почему людей вообще настолько сильно волнует чужая жизнь?
Потом, на третий день, вдруг накатывает еще более сильная волна – на этот раз уже в основном из сводок новостей. Про то, что Хо Ан обращался к известному анонимному аккаунту, Чэнчжэню, и просил помочь справиться со вставшей костью в горле семьей Лю. Что в его телефоне нашли переписку с обещанием предоставить яд, подробным расписыванием его свойств и инструкцией, как замаскировать отравление под обычное «перепил». Инструкция, видимо, не помогла.
Лай Чжи слышит обрывок разговора, когда ненадолго вынимает наушник, покупая кофе. Стоит только самому слову «Чэнчжэнь» коснуться слуха, как тут же холодеет кровь. А когда он узнает, что Гань Юэ, который довольно близко стал в последнее время общаться с этими самыми Лю, заинтересовался, что такое Чэнчжэнь и с чем его едят, Лай Чжи и вовсе кажется, что все тело наполнили жидким льдом.
«С тобой все до сих пор в порядке только потому, что а-Юэ не понравится, если с тобой что-то будет не в порядке».
Низкий голос Хунь Лана скребется в ушах лапками назойливого насекомого. Лай Чжи пытается избавиться от него, уничтожить, выжечь, как сорную траву. Включает музыку в наушниках все громче, тонет в гитарных риффах. Обкладывается набросками, сильнее нажимает на карандаш, ломая кончик, потом мучает бумагу ластиком, пытаясь избавиться от графитных следов. Не получается.
А если «а-Юэ» полезет глубже и докопается до правды? Они больше не друзья. Он везде теперь ходит с Хунь Ланом, упорно избегая и Лай Чжи, и Цзюй Си. Не появлялся столько времени, прикинулся мертвым, оборвал все связи и не собирается, похоже, их восстанавливать. Впрочем, не больно-то и хотелось.
Не больно.
Лай Чжи все чаще курит на балконе общежития и в туалете. Тонкий корпус электронной сигареты дрожит в пальцах. Это почти единственный способ успокоиться, затуманить сознание, заполненное кричащей тревогой, которая настойчиво разъедает нервы. Только тронь – и порвутся окончательно. Нервные клетки вроде не восстанавливаются? А что он сделает, когда они совсем закончатся?
Лай Чжи видел, как разговаривал Хунь Лан с одним его бывшим одногруппником. Конкретных слов не слышал, но просто «потому что» из университета настолько поспешно не отчисляются. Лай Чжи совсем не хочет так же.
Хунь Лана он помнит «недоразумением» с подготовительных курсов, что репейником почему-то приклеилось к Гань Юэ. Зажатым, немногословным, ощетинившимся на мир, как собака, на которую замахнулись для удара. Лай Чжи на него даже особо внимания не обращал: вертится рядом – и пусть, лишь бы не мешал.
А потом эта собака превратилась в волка.
Внезапно для всех Хунь Лан поменял имидж, сделался чрезмерно уверенным в себе всезнайкой, обзавелся тяжелым пронзительным взглядом и стал разбрасываться магическими воздействиями направо и налево, если что-то было ему не по нраву. И при этом никогда не переходил тонкой грани, за которой его ждало бы наказание с замечанием в личное дело. Лай Чжи о его «подвигах» слышал неоднократно.
Пустить капельку темной ци вдоль меридианов светлого заклинателя, чтобы тому не грозило искажение, но слабость с дезориентацией накатили. Наложить какое-нибудь мелкое заклятие, вроде расстройства кишечника, заикания или постоянной чесотки – в общем, того, по поводу чего и пожаловаться будет стыдно. Ненадолго накинуть на шею «удавку», совсем как на последней практике. Незаметно оставить на одежде талисман, забирающий