– Я принесу из своей комнаты дополнительный матрац, чтобы тебе было где спать, – предлагает Цзюэ Мин. – Еще один спальный комплект у Мэй-эра есть.
– Спасибо, – произносит Фэй Чжао. – Хотя, в принципе, можешь ничего не нести, я посплю просто на полу. А то еще Цзюэ-сяньшэн [43] заметит.
– Фэй Чжао не должен спать на полу, – возражает Цзюэ Мэй. – Ночи холодные. Можно простудиться.
– Соглашусь. У тебя и так сейчас слабое здоровье, Чжао-ди, – кивает Цзюэ Мин. – Не беспокойся, отец теперь до утра не пойдет в наши комнаты. Все будет в порядке.
Фэй Чжао, тронутый такой заботой о собственной персоне, невольно улыбается и решает не спорить.
Внутри становится очень тепло.
Глава 14
Последние два с половиной месяца стали настоящим испытанием для выдержки Цзюэ Мина, его нервов и эмоций, которые каждый день подхватывали, как на качелях, и угрожали рано или поздно сбросить с высоты наземь. Цзюэ Мин не знает, насколько тлеющей была в нем любовь к отцу с момента, как тот изменился до неузнаваемости, – но теперь ее, кажется, не осталось вовсе. Она изошла искрами, подобно бенгальскому огню, и потухла.
Цзюэ Мэй в самом деле не превысил мер необходимой обороны. Но отцу было неважно. На теле Цзюэ Мэя живого места не осталось, он едва стоял на ногах, – но гордо выпрямился, смело глядя отцу прямо в лицо. А спустя несколько часов, ближе к ночи, полностью проявились синяки. Кожа сплошь была покрыта красно-лиловым. Цзюэ Мэй с трудом мог лежать даже на боку, но упорно терпел боль. Как всегда.
Цзюэ Мин за использование талисманов тоже, разумеется, получил свою порцию наказания. Через час после брата, когда отец про эти самые талисманы вспомнил. Пятнадцать ударов розгами – такое количество было почти привычным. По крайней мере, Цзюэ Мина не избили, как брата, и он остался достаточно в порядке, чтобы позаботиться о нем.
В то первое воскресенье декабря Цзюэ Мин понял, что здание на окраине Сяньчэна перестало быть его домом. Он не хотел здесь оставаться, даже предложил Цзюэ Мэю улучить момент наутро и уехать вместе, чтобы больше не вернуться. Но брат упрямо заявил, что поступил правильно и не станет никуда уходить – ведь это выглядело бы так, словно он признает вину и пытается сбежать.
Вот единственная причина, по которой Цзюэ Мин все еще не разорвал все связи с отцом. Его выходные с тех пор стали проходить одинаково: приехать в субботу, передать брату задания от преподавателей, проверить его самочувствие, провести в доме ночь и наутро вернуться в общежитие. И сердце разрывалось оттого, что там, за закрытыми дверями, он оставлял собственного брата в одиночестве.
Однако еще существовал Лю Лэй, которому было плохо не меньше – даже больше. Цзюэ Мин прекрасно понимал, что должен быть рядом, поддерживать в непростой период, пока Фэй Чжао находится в коме, ведь непонятно, что с ним, проснется ли он, получит ли Хо Ан полагающееся наказание.
Приходилось задвигать собственные переживания в дальний угол истекающей кровью души и каждый вечер проводить с Лю Лэем. И самому Цзюэ Мину становилось легче. Не так давили стены, не так оглушала тишина. Он сам почти не говорил, чаще это делал Лю Лэй. Долго, яростно, отчаянно – а потом затихал. Его хотелось защитить от боли, которая обрушилась на плечи.
Вот только кто бы защитил самого Цзюэ Мина.
Он помнит, как единственный раз позволил проявить эмоции себе. Когда вымотался и был разгневан поведением полицейских настолько, что с губ сорвались слова, не произнесенные ни разу прежде. Словно после того, как он морально почти отказался от связи с отцом, один за другим начали слетать предохранители, которые не успел доломать.
И Цзюэ Мин очень хотел бы рассказать о том, что случилось с братом, о своих переживаниях, но слова застревали на полпути к языку каждый раз, когда он пытался. Потому что понимал: Лю Лэй может отнестись слишком остро, и с его тягой к справедливости… Цзюэ Мин просто боялся, что дойдет до отца. И тогда неизвестно, что он сделает и с ним самим, и – тем более – с Цзюэ Мэем.
Позже, когда Фэй Чжао пришел в себя, Цзюэ Мин, конечно, был рад, но в то же время стал реже контактировать с Лю Лэем, запираясь в своей комнате. Писал сообщения вместо прямых разговоров. Отнекивался: все в порядке, сейчас его персона не столь значительна, Лю Лэю нужно больше времени проводить с семьей, чем с ним.
Судя по беспокойству, что проскальзывало в глазах Лю Лэя, наверное, это выглядело так, будто он прятался. Но Цзюэ Мин по-прежнему был полон боли, обиды на отца и беспокойства за брата и не хотел нагружать Лю Лэя, которому стало легче, своими проблемами, накрывать копящейся внутри липкой удушающей чернотой.
Цзюэ Мэй настолько сильно переживал, что почти не ел и только медитировал целыми днями. Он не говорил ничего, разумеется, но Цзюэ Мин прекрасно видел, когда приезжал: и нетронутые тарелки, и то, как брат заметно похудел. Каждый раз первым, что Цзюэ Мин слышал, входя к нему, был вопрос о состоянии Фэй Чжао. Пока тот лежал в коме, Цзюэ Мэй был похож на иссушенный цветок с перерезанными корнями. Когда очнулся – стало немного лучше.
Но Цзюэ Мэю запрещено выходить из комнаты – к счастью, там хотя бы есть отдельный санузел, а еду приносит отец. Запрещено пользоваться телефоном, так что в течение учебной недели Цзюэ Мин не может позвонить или написать и поинтересоваться, как дела. Цзюэ Мэю доступны только тетради, учебники и ноутбук, где не заблокированы лишь некоторые адреса в браузере и электронная почта. Отец даже как-то получил справку для деканата и договорился насчет особой формы сдачи зачетов и экзаменов.
Цзюэ Мин чувствовал, что рассыпается. Он даже не смог испытать удовлетворения от того, что Хо Ан наконец оказался за решеткой. Все эмоции стали тусклыми, почти бесцветными.
А на следующий же день после суда Лю Лэй вдруг решительно и бесцеремонно проскользнул за ним в комнату до того, как успела закрыться дверь. И задал вопрос в лоб. А Цзюэ Мин впервые не смог уйти от ответа. Чернота выплеснулась наружу и разлилась по комнате, пачкая пол, стены и мебель.
Лю Лэй сначала остолбенел. А потом закричал. Он был в ярости, как будто это его родственник, а не чужой.