Сосед мой тем временем заёрзал.
— Слышь, — сказал он мне. — Ты чё, тоже на суд?
— На суд.
— А за что?
— За журнал.
— Это как?
— Под цензуру попал.
Я решил перевести разговор во избежание, спросил:
— А ты сам? За что присел?
Парень шумно сморкнулся на пол, стал рассказывать.
История у него была примитивная до невозможности. Звали его Эрл, работал он на разгрузке у складов в Сан-Педро. Зарабатывал нормально, не жалуется. Месяц назад в баре «У Микки» в Лонг-Бич случилась небольшая, как он выразился, «накладочка». Один негр зашёл, заказал виски, сел у стойки. Эрл подошёл и сказал негру, что бар не для черномазых. Чернокожий подковано ответил что-то про Верховный суд и про четырнадцатую поправку. Эрл, по его собственным словам, сначала «вежливо объяснил». Потом «менее вежливо объяснил». Потом «вышли поговорить». Поговорили. Эрла оттащили от тела минут через пятнадцать. Негр в итоге умер в больнице на третий день, не приходя в сознание. Эрла взяли по непредумышленному с отягчающими. Да, он собственно и не скрывался — после драки вернулся обратно в бар наливаться виски.
Эрл рассказывал это с тем особым ровным негодованием, которое можно было бы даже признать искренним.
— Ну вот объясни мне, — обратился он ко мне с туповатым недоумением, — за что меня судить-то? За эту обезьяну? Раньше у нас в Алабаме такого судом Линча просто на дерево бы за ноги и снизу костерчик. Или связать, шину надеть и поджечь. И правильно делали, и порядок был. А сейчас — суд по непредумышленному, грозит до десяти, прокурор скотина, даже не торгуется. Где справедливость, скажи?
Я отвернулся к решётке. Мне совсем не хотелось с ним разговаривать. От него пахло луком и старым потом, у него под щетиной висели слюни, и я физически чувствовал, как у меня внутри нарастает тошнота.
— Не знаю, Эрл, — сказал я ровно. — Я в этом, видишь ли, плохо разбираюсь.
— Эх. И ты туда же. Все молодые сейчас такие. С университетом, с понятиями, со «справедливостью». А поживите, ребята, поживите, рядом с гетто, где эти упыри каждый день идут на гоп-стоп…
Он откинулся на стенку фургона, демонстративно обиделся, замолчал. Я с облегчением вернулся к радио.
А там как раз шёл переход от внутренних новостей к мировым.
— А теперь — международные новости. В Советском Союзе разворачивается громкое политическое дело, — бодро объявил ведущий. — Согласно сообщению московских газет, советские органы государственной безопасности арестовали группу видных кремлёвских врачей по обвинению в подготовке убийств партийных и государственных деятелей, а также в шпионаже в пользу иностранных разведок. Среди арестованных — личные врачи советского лидера Иосифа Сталина и других членов Политбюро. По неподтверждённым сведениям, поступающим из источников в Восточной Европе, в Москве разворачивается широкая общественная кампания, имеющая отчётливо антисемитский характер. По слухам, готовится массовая высылка лиц еврейского происхождения в восточные районы Советского Союза — в Сибирь и Среднюю Азию. О подоплёке этой истории мы попросили рассказать по телефону нашего эксперта, профессора кафедры советологии Стэнфордского университета доктора Александра Локхарта. Профессор, вы слышите меня?
— Слышу, Боб, — откликнулся в эфире надтреснутый интеллигентский голос со старосветским британским произношением.
— Что происходит, профессор? Это нападение на евреев — это новая массовая чистка по образцу тридцать седьмого года?
— Боб, картина, на мой взгляд, сложнее простой антисемитской вспышки. То, что мы видим сейчас в Москве, — это, прежде всего, отражение острой подковёрной борьбы группировок внутри окружения стареющего Сталина. Ему уже, я напомню нашим слушателям, семьдесят три года. Здоровье его, по разрозненным донесениям, ухудшается. Его ближайшее окружение — Берия, Маленков, Хрущёв, Молотов, Микоян, Каганович — разбито на конкурирующие фракции, каждая из которых хочет захватить власть. «Дело врачей» — это, думаю, инструмент в их борьбе. Возможный сценарий — попытка дискредитировать определённых членов Политбюро через их связь с арестованными медиками. Главная мишень здесь, скорее всего, не евреи как таковые, а влиятельная группировка в МГБ, ассоциируемая с фигурой Берии.
— А насколько реальна угроза массовой высылки?
— Угроза реальна. У Сталина есть прецеденты — депортации крымских татар, чеченцев, ингушей, поволжских немцев в годы войны. Технически система готова. Морально советский еврейский интеллигентский класс — а это, не забудем, значительная часть советской культурной и научной элиты — сейчас в состоянии массового страха. Но я бы не торопился. Происходящее сейчас в Москве — это, на мой взгляд, последняя крупная попытка Сталина перестроить под себя расклад сил. Если она удастся, мы увидим новые «московские процессы» масштаба тридцать седьмого. Если не удастся — а вероятность этого, при его здоровье, нельзя списывать, — она может рухнуть в одночасье вместе с её главным двигателем.
— Спасибо. С нами был профессор Локхарт, Стэнфордский университет.
Я закрыл глаза.
Не удастся, профессор. Не удастся. В ночь с двадцать восьмого февраля на первое марта — Сталин на даче в Кунцеве, инсульт, охрана с врачами тянет до полудня. Он лежит без сознания, никто не решается войти. Пятое марта вечер — уже труп. Через несколько недель «дело врачей» прекратят по личному распоряжению Берии. А ещё через три месяца Лаврентия самого не станет — его арестуют свои же и почти сразу расстреляют. «Берия, Берия, вышел из доверия. А товарищ Маленков — надавал ему пинков».
А потом в шестьдесят первом году Хрущёв вынесет тело Сталина из Мавзолея на Красной площади.
Сорок семь дней. Сорок семь дней оставалось жить Сталину.
Фургон притормозил, повернул и мы заехали во внутренний двор суда.
Глава 12
Комната ожидания для подсудимых в подвале Hall of Justice не изменилась — узкая, без окон, с зелёными стенами и привинченной к полу длинной скамьёй и таким же длинным столом. Меня посадили туда одного, Эрла увели в соседнюю — у него было своё слушание, в другом зале. Через двадцать минут открылась