— Именно! Для Стоуна Сенат уже год роет могилу. Его допрашивали в комитете в прошлом году. Маккарти его лично называл «коммунистическим пропагандистом». Любое упоминание Стоуна в левацкой прессе, да еще в связке с тобой — это уже сигнал.
Я задумался. Может это не плевок в отце? Может Эстер наоборот ему подарок сделала? Играют на одну руку, по-хитрому. Черт, как все сложно…
— И чего мне теперь ждать?
— Ждать федерального маршала. С повесткой от Маккарти — Полли пожала плечами, постучала пальцем по журнау — Это же прямо красная тряпка для него. Тем более он тебя уже критиковал.
Я закрыл глаза. Поднял голову. И произнёс — тихо, но отчётливо, с тем особым удовольствием, какое русский мат доставляет в момент полной безысходности, — ровно ту фразу, которую в этом помещении понимали только мы двое.
Полли встала. Поправила жакет. И только тогда, словно вспомнив, что у неё было ещё одно дело, кроме доставки журнала, — положила на угол моего стола тонкую кожаную папку с тиснёным логотипом «LV Corp.».
— Кит. Когда у тебя будет свободное время — посмотри. Здесь пять вариантов поместий в Голливудских холмах. Из тех, что продаются. С фотографиями, площадями, ценами, общими планами участков и адресами. Я их лично изучила. Три я бы рекомендовала смотреть лично, до конца следующей недели. Иначе уйдут — рынок горячий.
— Спасибо, Полли.
— До вечера, Кит.
Она вышла. Дверь за ней мягко закрылась.
Я остался один.
Сидел, смотрел на закрытую дверь. На обложку «The Nation» на моём столе. На кожаную папку с поместьями, на которую через полчаса я обязательно посмотрю. На остывшую чашку кофе. На свои руки, которые слегка подрагивали — то ли от кофеина, то ли от того ощущения, что после очередного сделанного хода игра уже набирает скорость без меня.
* * *
Едва Полли вышла — я даже новую чашку кофе секретарям заказать не успел, — как в дверь постучали. Это был Штейн. С портфелем в одной руке, со свежим номером «Los Angeles Times» в другой, и с тем особым выражением лица, какое у него появлялось только в действительно нехорошие дни.
— Кит. Плохие новости.
— Аарон. Я только что прочитал «The Nation». Что может быть хуже?
— Может, — он положил «Los Angeles Times» поверх статьи Эстер. — Полиция штата Канзас вчера сняла с проката новый фильм Отто Преминджера «The Moon Is Blue». Из-за одного слова в диалоге. Это слово — «девственница».
— Как именно сняли? — я развернул газету, быстро просмотрел новость
— Просто пришли в кинотеатры, изъяли копии у владельцев, выписали штрафы, объявили фильм «противоречащим общественной нравственности». По старому закону штата о цензуре кино. У Канзаса своё собственное цензурное бюро — Kansas State Board of Review, — оно с двадцать первого года ещё функционирует. Преминджер в ярости, «Юнайтед Артистс» подаёт в федеральный суд, прецедентное дело, прямо как у нас с Монро. Это новый скандал на всю страну.
Я молча смотрел на него, ожидая продолжения. И оно не заставило себя ждать.
— Кит, ты сам понимаешь, что это значит для нас. У нас в феврале ожидается решение по федеральному почтовому делу — могут ли провозиться по почте журналы с обнажёнкой через государственную почтовую службу. Юристы готовят аргументацию в стиле «общественные нравы в Америке смягчаются, Кодекс Хейса умирает, мы идём в ногу со временем». А тут — Канзас отчётливо демонстрирует, что нравы как раз ужесточаются. Что в одном штате слово «девственница» в диалоге кино — основание для запрета фильма. Это бьёт по нашей всей стратегии. Кодекс Хейса смягчать в ближайший год будет гораздо труднее.
Я допил остатки кофе. Задал себе самому вопрос — Мы можем как-то на это повлиять? Нет. Значит, и волноваться зря не о чем. Проиграем в суде штата, пойдем на федеральный уровень. Все все-равно решится в Верховном суде. Я был в этом уверен.
— Аарон. Что-то хорошее у нас есть, или ты сегодня только за этим зашёл?
— Хорошего — полно, — он сразу же сменил тон. — Я тебе отчитаюсь коротко. Первое: документы на регистрацию юридической фирмы «Stein Miller» поданы, неделя, другая и можно начинать работу по табачному делу официально. Собеседую кандидатов, сегодня встречался с тремя, на завтра расписано пять. Двух из вчерашних я уже хочу нанять — оба из Стэнфорда, бывшие сотрудники крупных страховых, понимают коллективные иски. Зарплаты обсудим с тобой завтра. Второе: я разыскал Уиндера и Грэхэма в Сент-Луисе. Ученые согласны сотрудничать. Через две недели я лично еду туда, привожу оттуда первый пакет научных данных. Через месяц у нас будет статистическая база, которой ни у одной табачной компании пока на руках нет. Если все подтверждается, мы сразу запускаемся. Реклама на тв, поиск курильщиков с раком легких, собираем коллективные иски.
— Вот это, Аарон, реально хорошие новости.
Он коротко кивнул мне, развернулся, забрал свой портфель и ушёл — Штейн в режиме «работаю» лишних минут на ритуалы не тратил.
А я остался один со статьёй Эстер, газетой про «The Moon Is Blue», кожаной папкой с поместьями от Полли и легким гулом от похмелья в голове. Работать не хотелось от слова совсем. Но я взяв в себя в руки и затребовав у Полли новую чашку кофе, принялся за дела.
Глава 24
Только я собрался отвалить на ланч, телефон на моём столе снова коротко звякнул. Я снял трубку без энтузиазма.
— Мистер Миллер? — женский голос оказался знакомый — Сейчас с вами будет говорить мистер Хьюз. Ожидайте.
Меня переключили, я услышал звук дорожного трафика. Похоже это был лимузин Хьюза.
— Кит, привет! Как жизнь?
Миллионер был слегка навеселе, язык у него заплетался.
— Все отлично, дела идут в гору.
Другого ответа разговор с американцами не предполагает. Даже с друзьями не стоит жаловаться на жизнь. Не поймут и сочтут неудачником.
— Отлично, рад слышать. Мне тут передали, что ты созрел для разговора?
— Да.
— На горных лыжах катаешься?
Я замер с трубкой у уха. В той жизни я с Красной Поляны не выкисал почти двадцать лет. Шерегеш, Эльбрус, где я только не был… Освоил всё — и слалом-гигант, и сноуборд. Но навыков катания у меня «нового», увы, нет. С другой стороны, благодаря тренировкам с Хэнком я нарастил мышцы, добился хорошей растяжки. Молодой,