Хайбула встревожился, когда пошёл второй день с того момента, как ждал возвращения Петра.
— Хан, гонец от хаджи Расула, — доложил слуга.
— Зови.
Тревога, смутно маячившая в неопределённости, резко проявилась и сжала сердце холодной рукой.
— Ассаламу алейкум, уважаемый Хайбула, — поздоровался вошедший гонец. По его виду было заметно, что он торопился.
— Говори, — с трудом сдерживая нетерпение, произнёс Хайбула.
Гонец тихо рассказал о том, что произошло с Петром. Хайбула побледнел, слушая его.
— Что с ним сейчас?
— Он без памяти, но живой. Хаджи Расул лечит его.
— Если Зелимхан или кто-либо из его людей вернётся, чтобы добить Ивана, вы сможете защитить его?
— У нас семь десятков воинов, мы сделаем всё возможное для его защиты.
— Иди, отдохни с дороги.
Хайбула велел позвать Мелис.
Внимательно выслушав Хайбулу, Мелис задумалась.
— Я возьму людей и поеду в Хадой.
— Не торопись, — сказала Мелис. — Петра ждёт есаул Веселов. Нужно сообщить ему, а то в твоё отсутствие он может наделать ошибок, а я не смогу его удержать.
— Да, ты права. Прикажи седлать коня, я еду к нему на базу.
Командир второго батальона есаул Веселов сидел в штабе с Саввой, который вчера прибыл на базу, чтобы присоединиться к командиру. Неожиданно в штаб вошёл Хайбула. По его виду было понятно: случилось что-то чрезвычайное.
— Пётр Алексеевич тяжело ранен… — сказал Хайбула, тяжело присаживаясь на скамью.
— ЧТО⁈ — привстал из-за стола Веселов.
Хайбула подробно рассказал о происшедшем.
Молча выслушав его, Веселов сидел подобно вулкану, который вот-вот взорвётся.
— Дежурный! — рявкнул он.
— Погоди, Ерёма, — Савва схватил его за рукав.
— Чего годить, Савва? Подниму сотню и двинем в аул. Я б… выверну этот аул наизнанку, я… — эмоции буквально разрывали его.
— Да погоди ты горячку пороть, есаул. Сядь. — резко скомандовал Савва. — Аул тут ни при чём.
— Как ни при чём? — не мог успокоиться Веселов.
— А так. Командир тоже хорош: попёрся один к непримиримым, хрен бессмертный. — со злостью сказал Савва. — Вот кого надо выпороть. Целый генерал, а поступает как зелень без царя в голове. Да сядь ты уже. — с досадой посмотрел Савва на Веселова. Немного помолчав, добавил: — Сделаем так. Готовь полусотню по полной, лёгкий фургон и командирскую карету. Паёк на две недели и батальонную разведку. Я пойду с ними. Всё будет хорошо, Ерёма. Главное — командир жив. Он не из таких передряг выбирался, недаром он шайтан Иван. Как только станет возможно, перевезём его в Пластуновку.
— Сопровождение его возьми. Охрана хренова. — с досадой произнёс Веселов.
Через час отряд во главе с Саввой выдвинулся и скорым маршем проследовал в неизвестном направлении.
Вместе со светом и теплом в меня ворвались земная тяжесть и боль в груди. Сухость во рту — липкая, всепоглощающая жажда. Я хотел попросить воды, но язык, намертво прилипший к нёбу, не слушался. С трудом разлепив веки, я увидел закопчённую потолочную балку. Сместил фокус — и передо мной возникло улыбающееся лицо Аслана. Сквозь туман в голове пробилась мысль: живой. Значит, живой.
— Пить… — наконец смог прошептать я, и в этом одном слове была вся моя воля, собранная по крупицам.
Аслан осторожно поднёс к моим губам чашу с водой. Жидкость показалась ледяной, но едва коснулась языка, как обожгла — живая, долгожданная.
— Живой, камандэр! — голос Аслана звучал приглушённо, словно сквозь вату. — Тэперь харашо будет. Пэрэвязка дэлать будэм.
Особой боли при перевязке я не чувствовал — только глухое, давящее напряжение. Но стоило ему чуть приподнять меня или сместить, как грудь пронзали вспышки ослепительной боли, и перед глазами рассыпались белые искры.
— Видимо, перелом в области грудины, — мысленно поставил я себе диагноз. Голос не слушался, говорить вслух не было сил. Сделать глубокий вздох не получалось — словно грудь сдавило железным обручем. Общая слабость была такой, что я едва мог пошевелить пальцами.
— Не торопись, Иван.
Рядом тяжело опустился хаджи Расул. Я даже не заметил, когда он подошёл, — словно соткался из полумрака. Старец смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, и в глазах его мерцало что-то древнее, нездешнее.
— Аслан, положи свои ладони на рану. Не прижимай сильно.
Когда Аслан выполнил его приказ, хаджи Расул накрыл его руки своими и закрыл глаза. На миг мне показалось, что в комнате стало тише, чем обычно, — даже огонь в очаге перестал потрескивать, словно время замерло.
— Не шевелись, — прошептал старец, но голос его звучал не снаружи, а где-то внутри меня.
И тогда появилось тепло.
Сначала робкое, едва уловимое — оно пробиралось сквозь боль, струилось по груди, растекалось под ладонями живительным током. Я чувствовал, как что-то чужое, но невероятно мудрое входит в меня, успокаивая боль в ране, стягивая сломанное, заживляя. Тьма за веками стала густеть, но в этой тьме мне почудились смутные очертания — чьи-то тени, тихие голоса, то ли молитва, то ли древнее заклинание, что шептали века.
Тепло разлилось по всему телу, стало тяжело, сладко, нестерпимо хорошо. Боль отступила куда-то далеко, став просто воспоминанием. Я хотел вздохнуть полной грудью, но вместо этого провалился в бездонную, чёрную тишину, даже не почувствовав, как голова упала на подушку.
Аслан смотрел на старца со страхом, в котором смешались благоговение и трепет. Он вдруг почувствовал, как тело наливается слабостью, а голова начинает кружиться. Словно что-то незримое перетекало из него в раненого командира.
Старец убрал руки и тяжело вздохнул. На миг Аслану показалось, что хаджи Расул ещё больше постарел — лицо его осунулось, под глазами залегла глубокая тень.
— Аслан, — голос старца звучал тихо, но в нём слышалась непререкаемая сила, — ты должен хорошо кушать и спать. Тебя будут кормить три раза. Не думай ни о чём.
Старец помолчал, словно прислушиваясь к чему-то, невидимому для других, и на его лице появилась лёгкая, едва заметная улыбка.
— Всё будет хорошо. Иван пошёл на поправку. Он сильный, мы немного поможем. Через несколько дней ему станет лучше.
Он посмотрел на Аслана долгим, пронизывающим взглядом — тем самым взглядом, от которого, казалось, нельзя было ничего скрыть.
— Ты же хочешь, чтобы он быстрее поправился?
— Да, уважаемый, — выдохнул Аслан, чувствуя, как слабость отступает, сменяясь странным, почти незнакомым спокойствием. — Очень хочу.
Аслан вышел