— Заурбек, вот, возьми, — сказал он, протягивая золотую монету.
Заурбек взглянул на лиру, но не спешил брать.
— Зачем это?
— Хаджи Расул сказал, что мне и командиру нужно хорошо кушать. Купи хороших продуктов, — Аслан настойчиво держал руку, не собираясь убирать её.
— Аслан, мы и без твоих денег прокормим вас, — твёрдо, но мягко ответил Заурбек. В его голосе прозвучала лёгкая обида — словно ему предложили заплатить за долг, который он считал своей честью.
— Я прошу тебя закупить хороших продуктов. Возьми деньги, Заурбек, — Аслан шагнул ближе и почти силой вложил монету в ладонь горца. — Неизвестно, сколько мы пробудем у вас.
Он не добавил, что не привык быть в тягость, что каждое подаяние — даже от чистого сердца — тяготило его, особенно теперь, когда он чувствовал себя беспомощным. Заурбек, кажется, понял это без слов.
Заурбек сжал монету в кулаке, глядя на Аслана долгим, внимательным взглядом.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Сделаем так, как ты просишь. Но запомни: в нашем доме гости не платят за хлеб. Это твой подарок нам, а не плата. Договорились?
Аслан, чувствуя, как внутри отпускает невидимая пружина, коротко кивнул.
— Договорились.
Я уже находился в ауле восемь дней. Хаджи Расул ещё дважды проводил с Асланом эти… даже не знаю, как назвать подобную процедуру. Не волшебство — скорее что-то на грани экстрасенсорики. Хотя чему удивляться? Перенеслось же моё сознание в Петра, а тут такое, казалось бы, простое врачевание. Так или иначе, острая боль ушла, перейдя в тупую, вполне терпимую.
Вечером дверь распахнулась, и в комнату вошёл Савва в сопровождении Заурбека. Он настороженно окинул взглядом помещение — человека, который привык входить первым и оценивать обстановку. Увидев меня, лежащего у очага, Савва на миг замер, и из его груди вырвался едва слышный выдох — такой глубокий, словно он всё это время не дышал.
— Здравия, командир, — сказал он, и тут же, спохватившись, повернулся к хаджи Расулу: — Здорово вечеряли, уважаемый!
— Хвала Аллаху, пречист Он и возвышен, — спокойно ответил старец.
Савва перевёл взгляд на меня, и я увидел, как напряжение сползает с его лица, уступая место той самой смеси облегчения и усталой радости, которая бывает у людей, долгое время находившихся в напряжении.
— Ну и напугал же ты нас, командир, — выдохнул он, осторожно присаживаясь рядом. — Жив, чертяка! — Он с короткой, почти братской лаской потрепал Аслана за плечо.
— Много вас приехало? — спросил я.
— Полусотня второго батальона, батальонная разведка, ну и твоё сопровождение. Тут, недалече от дома, лагерем встали. — Савва помолчал, и в его голосе вдруг прорезалась знакомая мне досада: — Веселов чуть было всем батальоном на аул не пошёл. Еле с Хайбулой отговорили. Так и норовил сам сюда вломиться. Сам понимаешь — Ерёма, когда за своё переживает, с ним каши не сваришь.
Он усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой — слишком свежи были пережитые часы ожидания.
Савва перевёл взгляд на хаджи Расула, и в голосе его прозвучала та осторожная уважительность, с какой казаки говорят со старыми людьми, чья мудрость проверена годами:
— Уважаемый, когда мы можем командира домой отвезти?
— Дня через три, не раньше, — ответил старец. — Ему нужен отдых. Завтра придёшь.
Савва внимательно посмотрел на меня, словно прикидывая что-то своё, кивнул — спорить с хаджи Расулом он не стал. Поднялся, ещё раз взглянул на меня, и в этом коротком взгляде было всё: и облегчение, и благодарность, и твёрдое обещание, что теперь он рядом.
— Поправляйся, командир, — тихо сказал он. — Мы тут, подождём.
Попрощавшись, он вышел, и я услышал, как за дверью он с кем-то заговорил — голос его звучал уже бодрее, увереннее.
Всё население аула изрядно напряглось, когда к селению подошла колонна пластунов. В полном снаряжении, молчаливые и суровые, они обошли аул по дуге, словно принюхиваясь, и встали лагерем в сотне метров от дома хаджи Расула, что находился на дальней окраине. Место выбрали с умом — оттуда просматривался и сам аул, и все подступы к нему.
Лагерь разбили быстро, с той спокойной слаженностью, которая бывает только у людей, привыкших к военному быту. На жителей они не обращали никакого внимания, словно тех и не существовало, — занимались своим делом, переговаривались короткими, отрывистыми фразами, и от всего их вида веяло сдержанной, но ощутимой угрозой.
Десяток всадников растворился в вечерних сумерках, бесшумно уйдя в сторону горных троп. Кто они — разведка или секреты, выставленные на ночь, — оставалось только гадать. Двое из сопровождения командира пристроились под навесом у входа в дом. Молчаливые, они настороженно следили за каждым, кто появлялся поблизости, и взгляды их не сулили ничего хорошего тем, кто вздумал бы приблизиться без спроса.
По аулу пополз тревожный шепот. Женщины затягивали детей в дома, мужчины хмуро переглядывались, но никто не спешил выяснять отношения с незваными гостями. Слишком серьёзными были эти люди, слишком уверенно они себя чувствовали на чужой земле.
Заурбек, понимая, что напряжение может вылиться в беду, обошёл соседей, предупредил всех, чтобы не волновались и не провоцировали хмурых пластунов. Он говорил спокойно, но настойчиво, и в голосе его чувствовалась та непоколебимая уверенность, которая заставляла слушаться.
— Через несколько дней они уйдут, — заверил он. — А пока — не лезьте на рожон. Это наши гости, хоть и незваные. Всё будет хорошо.
Сам он, однако, ещё долго стоял за домом, глядя на лагерь. В сгущающихся сумерках лицо его казалось напряжённым и встревоженным — он не мог отделаться от тяжёлого предчувствия, сжимавшего грудь.
— Не волнуйся, Заурбек, — раздался голос за спиной. — Никого просто так не тронут. После нападения на нас они не доверяют вам.
К нему подошёл Аслан, бесшумно ступая по сухой траве. Заурбек даже не услышал его приближения.
— Я знаю, Аслан. — Он тяжело вздохнул, и в этом вздохе была усталость человека, который пытается удержать мир там, где вот-вот начнётся буря. — Пришёл Зелимхан и посеял вражду между нами, а сам спокойно ушёл к себе. Ему всё равно, что будет с другими. Ему всё равно, что потом расхлёбывать нам.
— Его время настанет. — В голосе Аслана прозвучала холодная,