Он коротко кивнул.
- Понимаю тебя. Хорошо. Я освобожу день.
Путь до Фредериксберга показался мне одновременно и мучительно долгим, и волнующе коротким. Мы ехали в легком фургоне, оставив лошадей дома - сегодня была лишь разведка. Чем ближе мы подъезжали к городу, тем сильнее билось мое сердце. Ипподром располагался на окраине, недалеко от старого форта Мартин Скотт. Это было не то блестящее сооружение, что я привыкла видеть на востоке, а скорее, широкое, вытоптанное поле, обнесенное грубым деревянным забором. По периметру располагались такие же простые трибуны для зрителей, а в стороне виднелись конюшни и загон для прибывших лошадей. Воздух был пропитан запахом пыли, сена и острого конского пота - запахом, который для меня был слаще любых духов.
Людей было немного: несколько ковбоев в широкополых шляпах лениво обсуждали что-то у ограды, пара крепких мужчин в рабочих комбинезонах чинили доски на трибуне, а из небольшого домика, над которым висела табличка «Контора», валил дым. Именно туда мы и направились.
Внутри за массивным дубовым столом, заваленным бумагами, сидел грузный мужчина с седыми бакенбардами и подозрительным взглядом. Он смерил меня с ног до головы, задержав взгляд на моих бриджах и мужских сапогах.
- Чем могу помочь, мэм? - пробасил он, не вынимая изо рта потухшую сигару.
- Я хотела бы узнать условия участия в скачках, - твердо ответила я, чувствуя за спиной надежное плечо Себастьяна.
Мужчина хмыкнул, вынул сигару и ткнул ею в сторону висевшего на стене листа, исписанного каллиграфическим почерком.
- Правила для всех одни. Читайте.
Я подошла ближе. Правила были просты и логичны. Заявку на участие в забеге нужно было подавать не позднее, чем за три дня до скачек. Вступительный взнос составлял десять долларов за одну лошадь - сумма немалая, но подъемная. Все лошади делились на категории: чистокровные, полукровки и рабочие «стоковые» лошади для матчевых гонок «один на один». Для каждой категории был свой призовой фонд, который формировался из взносов и пожертвований местных фермеров и коммерсантов. Самое главное - владелец лошади должен был предоставить рекомендации от двух уважаемых в округе людей, которые могли бы поручиться за его честность и платежеспособность.
- А кто судьи? - спросила я, обернувшись к мужчине.
- Судейская коллегия, - он снова зажевал свою сигару. - Шериф, владелец салуна «Пионер» мистер Шмидт и полковник в отставке Гринвуд. Их слово - закон. Если ваша лошадь покажет норов или, не дай бог, жокей применит хлыст сверх меры - дисквалификация без разговоров. Мы тут за честный спорт, мэм.
- Меня это устраивает, - кивнула я. - А поручители…
- Я могу выступить одним из них, - неожиданно раздался голос Себастьяна. - Семья Браун владеет этим ранчо уже много лет. Думаю, моей репутации будет достаточно.
Управляющий снова окинул его взглядом, но на этот раз в нем промелькнуло узнавание и толика уважения.
- Браун… так это вы теперь хозяин? Что ж, тогда другой разговор. Вашего слова достаточно. Найдите еще одного, и можете заявляться хоть на следующие выходные.
- Спасибо, - сухо поблагодарила я, и мы вышли на улицу, где солнце уже начало припекать.
На душе было легко и ясно. Наш план обретал осязаемые формы. Мы еще немного побродили по территории, я придирчиво осмотрела дорожку, отметив несколько неровных участков, заглянула в гостевые денники. Все было просто, но функционально. Здесь все решали не деньги и родословная, а сила, выносливость и воля к победе. Это было мне по душе.
Когда мы вернулись на ранчо, нас ждал сюрприз. На веранде, в кресле-качалке, с книгой в руках сидела Грета. Она была одета в изящное летнее платье василькового цвета, которое выгодно подчеркивало ее светлые волосы. Увидев нас, она тут же вскочила, и ее лицо озарила радостная улыбка, адресованная, впрочем, исключительно Себастьяну.
- Наконец-то вы вернулись! Я уже заждалась. Обед на столе, я помогала Салли приготовить его. Она сказала, что я готовлю лучше её самой, представляете?
Обед прошел в напряженной тишине, которую то и дело нарушал щебет Греты. Она рассказывала о каких-то городских новостях, о визите к модистке, о забавном щенке, которого видела у лавки бакалейщика. Я почти не слушала, мысленно прокручивая в голове детали предстоящих тренировок. Себастьян был немногословен, но вежлив.
- Ах, какой чудесный день! - воскликнула Грета, когда мы закончили с едой. - Себастьян, а не прокатиться ли нам верхом? Погода просто восхитительная! Я так давно не выезжала за пределы города. Эйлин, ты с нами?
Ее приглашение было формальностью, я это прекрасно понимала.
- Спасибо, Грета, но я, пожалуй, откажусь, - спокойно ответила я. - Мне нужно к Громобою. У него процедуры по расписанию.
Я увидела, как в ее глазах мелькнула нескрываемая радость..
- Ох, как жаль! - с наигранным сочувствием произнесла она. - Ну что ж, тогда мы с Себастьяном вдвоем. Ты ведь не откажешь даме, Себастьян?
Он бросил на меня быстрый, почти извиняющийся взгляд. Я лишь едва заметно пожала плечами. Отказать ей сейчас означало бы спровоцировать ненужные вопросы.
- Конечно, Грета. Буду рад составить тебе компанию.
Я смотрела, как они седлают лошадей. Они смотрелись вместе на удивление гармонично - оба статные, рослые, он темноволосый, она блондинка. Когда они выехали со двора и их силуэты скрылись за поворотом, я почувствовала неприятный укол где-то в области сердца. Я гнала от себя это чувство, убеждая себя, что это просто усталость и раздражение, вызванное ею. Мое место здесь, рядом с теми, кто во мне нуждается.
Я решительно направилась в конюшню. Громобой встретил меня тихим ржанием. Его глаза, казалось, все понимали. Я долго чистила его, расчесывала гриву, массировала и поглаживала ногу, разговаривая с ним тихим, успокаивающим голосом. А потом приняла решение.
- Ну что, чемпион? Попробуем сделать пару шагов?
Я медленно, очень осторожно вывела его из денника. Это был первый раз, когда он ступил на землю после травмы. Я крепко держала повод, готовая в любой момент поддержать его. Громобой сделал шаг, второй. Он сильно хромал, подволакивая больную ногу, но он шел. Спокойно, будто понимая, что торопиться нельзя.
В этот момент я заметила, что вся работа во дворе остановилась. Конюхи, работники, что чинили ограду, - все замерли и смотрели на нас. Сначала воцарилась тишина, а потом по двору пронесся восхищенный