На мои глаза навернулись слезы. Я уткнулась лбом в теплую шею Громобоя, вдыхая его запах. Пусть. Пусть они катаются, где хотят, мне всё равно... Мое счастье, моя победа - она была здесь. В этих нескольких неуверенных шагах моего искалеченного, но не сломленного коня. И это было важнее всего на свете.
Тихие, осторожные шаги Громобоя, который впервые за долгое время сделал свой маленький круг по двору, отозвались во мне нежным и болезненно-сладким эхом. Каждый его шаг, каждый мускул, напрягающийся под моей рукой, был символом возвращения к жизни.
И вдруг, сквозь мерный стук копыт по утоптанной земле, который для меня был музыкой, прорвался иной, беззвучный ритм - стук крошечного сердца за океаном. Малыш. Пока еще чужой, незнакомый ребенок, но по странной воле судьбы - мой. На безжалостно огромной карте мира, где я сама сейчас была лишь точкой, охваченной азартом и жаждой победы, он был другой точкой - незаметной, уязвимой, лишенной материнского тепла. И все же, неведомая сила, словно туго натянутая струна, соединяла нас через материки и воды. Эта струна звенела сейчас где-то внутри меня, напоминая, что главные ставки в жизни измеряются не победами, и не звоном монет, а той нежностью и силой духа, на которые способно сердце ради тех, кого любит.
Глава 25
Кабинет директора ипподрома, мистера Абернати, встретил нас запахом застарелого табачного дыма, пыли и старой кожи. С самого порога я чувствовала, что это будет битва, и, скорее всего, проигранная. Мистер Абернати, грузный мужчина с пышными бакенбардами и маленькими, глубоко посаженными глазками, откинулся на спинку своего массивного кожаного кресла, которое жалобно скрипнуло под его весом. Он даже не предложил нам присесть, что уже говорило о многом.
- Миссис Браун, - начал он, глядя на меня поверх своих маленьких очков, - я уже говорил и повторю вам: женщина-жокей? Это абсурд. Это против всех правил и традиций.
Мой язык словно приклеился к нёбу от возмущения, но Себастьян, как всегда, был готов к бою. Он сделал шаг вперед, его фигура стала еще внушительнее.
- Мистер Абернати, правила существуют для того, чтобы их менять, когда они устарели. Эйлин - одна из лучших наездниц, которых я когда-либо видел. Она выигрывает любую тренировочную скачку, у нее необыкновенное чувство лошади.
Директор фыркнул, словно выпуская пар из старого паровоза.
- Чувство лошади! Вы говорите, будто лошадь - это фарфоровая кукла. Это спорт для мужчин, мистер Браун. Это скорость, сила, выносливость. Женщины… женщины просто не созданы для этого. Их тело хрупкое, они слишком эмоциональны. Вообразите, что произойдет, если она упадет? Или расплачется прямо на дорожке?
Я почувствовала, как во мне закипает праведный гнев.
- Я не расплачусь, мистер Абернати! Я никогда не плакала на конюшне, даже когда мой любимый конь получил травму! Даже когда ломались мои кости! Я тренировалась сколько себя помню, с утра до ночи, я знаю каждую косточку в теле лошади, каждый ее мускул! Я могу управлять ею не хуже любого мужчины, а возможно, и лучше!
Он лишь махнул рукой, как будто отгоняя назойливую муху.
- Молодая леди, вы, конечно, пылки. Но традиции есть традиции. На ипподроме никогда не выступала женщина-жокей, и пока я директор, этого не произойдет. Моя репутация, репутация ипподрома…
- Ваша репутация может стать легендой! - вмешался Себастьян, его голос звенел от напряжения. - Представьте заголовки газет! «Женщина бросает вызов вековому укладу!» Люди приедут со всего округа, чтобы посмотреть на это чудо! Вы же сами жалуетесь, что публика стала равнодушна к скачкам! Это же шанс! Шанс, которого не будет еще, может быть, сто лет, пока женщины, возможно, не добьются права участвовать в подобных соревнованиях наравне с мужчинами. Вы сейчас вершитель истории, мистер Абернати, а не хранитель устаревших традиций!
Я поняла, что Себастьян попал в точку. Лицо директора Абернати изменилось, он пожевал губы. Его маленькие глазки забегали, оценивая риски и потенциальную выгоду. Я видела, как он взвешивает все «за» и «против». Тишина повисла в кабинете, тяжелая и давящая.
Наконец он кивнул, словно принял трудное решение.
- Хорошо, мистер Браун, - пробасил он, его голос был скрипучим и недовольным. - Я готов закрыть глаза. Но при одном условии. Если мисс Браун действительно так талантлива, как вы утверждаете, и она выиграет, то часть выигрыша… скажем, пятнадцать процентов… пойдет лично мне… ну то есть на развитие ипподрома. И самое главное: никто, слышите, никто не должен узнать о том, что она женщина. В день скачек она будет переодета мужчиной. От начала и до конца. Если хоть кто-то прознает… я клянусь, вы больше никогда не появитесь на моем ипподроме.
Мое сердце забилось чаще, но не от радости. Внутри меня всё ликовало от того, что я смогу участвовать, но одновременно горело от жгучего возмущения. Переодеться мужчиной… Для меня, которая с детства носила брюки и рубашки, работая на конюшне, в этом не было ничего унизительного. Оскорбительным было то, что мне приходилось это делать из-за того, что я женщина. Из-за того, что меня считали существом второго сорта, не способным на "мужскую" работу. Слова директора о "хрупком теле" и "эмоциональности" всё ещё звенели в ушах, словно клеймо позора, которое они пытались на меня навесить. Вот что по-настоящему жгло и унижало - их слепая, глупая уверенность в том, что женщина не годится для этого, что женщина слабее. Не моя одежда была проблемой, а их шоры и предубеждения. Я вершила революцию, и никто об этом не узнает. Женщины смогут участвовать в забегах жокеями только лет через семьдесят-восемьдесят, а я, Эйлин Фортескью-Браун, делала это сейчас, прорываясь сквозь стену предрассудков.
- Мы согласны, - твердо произнес Себастьян, прежде чем я успела что-либо сказать.
Директор откинулся на спинку кресла, вытирая лоб платком.
- Что ж… Удачи вам, мисс Браун. Она вам понадобится.
И ещё: если хоть одна душа узнает о нашей договоренности, пеняйте на себя.
Мы попрощались и вышли из кабинета, оставив за спиной запах табака