Он говорит со мной тоном врача, выписывающего рецепт и определяющего режим. Заботливо-непререкаемо. Я опускаю глаза на руки, сложенные на коленях.
— Я понимаю. Ты прав. Я и правда не в форме. — Стараюсь быть взволнованной и покорной. Поднимаю на него взгляд, прямой, чуть влажный, полный наивного повиновения. — Но, Прохор, эти камеи, как ты говоришь… Это было всё, что было по-настоящему моим. Ты не просто продал их. Ты стёр меня. Мне хотя бы знать, кому? Чтобы представить, где они теперь. Это как закрыть страницу. Мне нужно закрыть эту страницу.
Он откидывается на спинку стула, изучая меня. Поднимает брови. Не ожидал. Его лицо смягчается, но в уголках губ играет тонкая, едва уловимая усмешка удовлетворения. Он видит то, что хочет увидеть: не грозную фурию, а сломленную, капризную женщину, цепляющуюся за призраки.
— Не стоит, Берта. Это не имеет значения. Они проданы. Деньги работают. Работают на нас, — он делает ударение на последнем слове, будто предлагая мне снова стать частью этого «нас», но на его условиях. — Забудь. Найди новое увлечение. Картины. Фарфор. Что угодно.
Может, мне марки собирать, придурок?
Я молчу и смотрю на него с такой искусственной, хрупкой покорностью, что мне самой становится противно. Внутри всё кричит и рвётся наружу. Но я сжимаю это в круглый шар из адского пластилина и прячу глубже.
До поры до времени.
— Я не могу просто забыть, — шепчу я, и это чистая правда, только обёрнутая в ложь моего тона. — Хотя бы… одно имя. Покупателя. Ради меня. Чтобы я могла представить, что они у хорошего хозяина. И всё.
Он молчит и наслаждается моментом. Моментом своей абсолютной власти и моей мнимой слабостью. Потом медленно качает головой.
— Нет. Это конфиденциально. Сделка закрыта. И точка. — Отодвигает тарелку, сигнализируя, что ужин и разговор окончены. — Ты останешься дома. Отдохнёшь. А я вернусь из Крыма, и мы решим, как нам быть дальше. Ты можешь жить здесь, в своих комнатах. Никто не будет тебя трогать. У тебя будет всё, что нужно.
Он произносит это как милость, как приговор. Он не говорит, что у него другая, он обходит этот сложный факт, он это подразумевает.
Разговор про Еву имел именно такой смысл, то есть ты всё знаешь, это так, но ты не обращай внимания. Ему кажется, что он ловко меня обвёл вокруг пальца, ему не надо это всё произносить про любовницу, и не надо слушать мои вопли «как ты мог».
Я медленно поднимаюсь. Стою, чуть пошатываясь, будто от удара. Смотрю на него, и в моих глазах, я знаю, должен читаться не страх, не гнев, а пустота. Та самая, овощная пустота, так хорошо мне знакомая.
— Хорошо, Прохор, — говорю я безжизненно. — Как скажешь.
Разворачиваюсь и иду к двери. Шагаю тихим, покорным шагом побеждённого человека.
— Берта! — окликает он меня с порога.
Я останавливаюсь, не оборачиваясь.
— Завтра позвони врачу. У тебя нервы не в порядке. Пусть выпишет что-нибудь. И не слушай больше Еву. Она тебе не подруга.
Я киваю и выхожу в коридор.
Дверь за мной плотно закрывается.
В полумраке широкого, пустого коридора я выпрямляюсь. Вся дрожь, вся слабость, вся наигранная покорность испаряются, словно их и не было. Лицо становится каменным, глаза — сухими и зоркими, как у хищной птицы в ночи.
Он не сказал имени. Он думал, что охраняет коммерческую тайну или свою победу. Но он только что дал мне нечто гораздо более ценное — цель.
Если нельзя ударить прямо в сердце его империи, надо начать с краёв. Найти нить и потянуть. А нить эта вела к тому, кто купил мою коллекцию. К тому, у кого теперь лежали кусочки моей жизни, моей боли, моего десятилетия. Этот человек, кто бы он ни был, — теперь ключ.
Сажусь за свой старый, ничем не примечательный ноутбук, открываю чистый файл.
Вверху страницы пишу одно слово: «Коллекция».
Потом ниже: «Покупатель. Кто?»
А ещё ниже, уже мелким, чётким почерком, мысли начинают выстраиваться пункты:
— Аукционные дома (российские/зарубежные) — запрос через доверенных лиц.
— Частные дилеры, с которыми работала. Кто мог знать о продаже?
— «Молодой придурок», отваливший в два раза больше. Новые деньги. IT? Крипта? Наследник?
— Связь с Зиминым? Его круг?
Это начало. Не истерика, которую он ждал, и не бегство, а тихая, методичная, беспощадная работа.
Он продал меня. Хорошо. Теперь у него появился тихий, незаметный кредитор. И этот кредитор пришёл за своим долгом. Не за деньгами. За всем.
Я закрываю ноутбук и подхожу к окну. Внизу, во флигеле, ещё горит свет у Паши-водителя.
Улыбка, холодная и безжалостная, трогает мои губы впервые за этот вечер.
Я выбрала себе розовую гостевую. Теперь я буду жить здесь.
Мне всегда она нравилась.
ГЛАВА 5. Виктор Мухин
Утром жду, когда Прохор уедет в город, и спускаюсь вниз.
Завтра первое сентября. Лето кончилось. Это означает, что начинается новый сезон, и скоро все слетятся со своих отпусков и путешествий. Тем лучше.
Смотрю на сервированный завтрак. Всё, как я люблю: ягоды, творог, авокадо, отварная говядина, фарфоровая посуда, скатерть, приборы, свежие цветы на столе. И как дальше? Этот дом скоро станет не мой? А чей? А девочки?
«Ты можешь жить здесь, в своих комнатах. Никто не будет тебя трогать. У тебя будет всё, что нужно», — звучат в голове слова Прохора. То есть он уже в будущем, которое придумал. Какие-то мои комнаты. А вне комнат?
Дело зашло далеко, я проворонила истоки. Когда это началось? В начале лета. Он стал задумчивым, почти со мной не разговаривал, и секс был раз в неделю, а потом в две. Это был период его раздумий и колебаний, который я пропустила. Могла ли тогда изменить его планы? Вряд ли. Но надо было попытаться. Или нет?
Быстро одеваюсь и еду в город. Не хочется заниматься звонками в доме. Уже ничему не верю.
— Виктор, привет, — звоню я Мухину, которому одолжила денег на месяц, а он возвращал почти полгода. Любитель икон и русской старины. Редкий специалист, каких мало, — хотела бы встретиться сегодня, ты как?
— Берта, дорогая, жду!
Город встречает меня первым осенним дыханием — резковатым, пахнущим опавшей листвой и бензином. Ранняя осень в этом году. Еду, глядя на мелькающие витрины, и думаю о том, как легко исчезают следы. Вот лето — было и нет. Вот дом — казался крепостью, а стал ловушкой. Вот я сама — была женой, хозяйкой, коллекционером, а стала… кем? Жильцом