Ехали мы уже минут сорок. Краснолицый вольник за это время успел дважды стукнуться макушкой о потолок и один раз чуть не сел на колени соседу. Молодой с перевязанной рукой терпел молча. Зато Седой за их спинами, кажется, вообще не шевелился — только перехватывал свой «холланд», когда тот начинал греметь по кузову.
— Вот здесь остановите, ваше сиятельство. — Гусь вытянул руку, указывая. — Дальше пешком. А то мало ли чего.
Я притормозил и заглушил мотор. Потом приоткрыл дверцу и, не опуская ботинок в мох, прислушался. Вокруг царила тишина — если не считать тихого пощелкивания остывающего двигателя под капотом и негромкого журчания где-то слева. Если верить карте, Черная здесь превращалась чуть ли не в ручей, но ни скорости, ни напора не теряла, и все так же звенела между камней в полусотне шагов от машины.
— Проехали-то всего ничего, — нахмурился я. — Это так близко ваш херувим подобрался?
Никто не ответил. Краснолицый покосился на товарища, тот — на Гуся, а Гусь — на Седого. И все дружно предпочли отмолчаться — говорить тут, видимо, было нечего и незачем.
Выбравшись из машины, вольники сразу огляделись — привычка, вбитая Тайгой. Молодой чуть сдвинул брови, будто ему что-то не понравилось, и не спешил убирать ружье на ремень за спину. Хотя все выглядело как обычно: хвойный лес, темные стволы, мох. Разве что фон давил — ровно, настойчиво, как обычно и бывает, когда забираешься далеко за Неву.
Впрочем, где ж он теперь не давит?
— Ваше сиятельство, вы это… — Краснолицый замялся и подергал себя за ворот куртки. — Далеко от нас не отходите.
— Что, страшно? — улыбнулся я.
— Не без этого. — Вольник поправил патронташ на плече. — У нас, конечно, ружья при себе — ну так и херувим, поди, меч не для красоты носит.
Седой, выбравшийся из кузова последним, снова скривился. Не знаю, что там насчет самого трехметрового мужика с крыльями, но в пылающий клинок он точно не верил.
— Ладно, поглядим, что к чему. — Я обошел машину, открыл заднюю дверь и потянул Крушителя наружу. — Если надо — у нас и против этого вашего ангельского меча кое-что имеется.
Оружие шло с трудом — длинная рукоять цеплялась за край проема, будто молот нарочно вредничал. Видимо, обидевшись, что его, драгоценный магический артефакт возрастом в тысячу с лишним лет, восставший из кресбулатовых осколков и первородного пламени, бросили в кузов вместе со штуцером и какими-то там инструментами.
Ничего, переживет.
Я перехватил его поудобнее и закинул за спину, продев руку в кожаную петлю. Тяжелый — даже для меня — но уже знакомый. Рукоять легла между лопаток как влитая.
Краснолицый присвистнул. Молодой с перевязанной рукой закашлялся и уставился на молот так, словно за всю жизнь ни разу не встречал подобного оружия. А Гусь приосанился, будто лично помогал мне возиться с горном и наковальней в кузне, а не видел Крушителя в первый раз.
— Это чем же ваше сиятельство бьет, получается? — Краснолицый склонил голову, разглядывая боевую часть. — Молотком этим или шипом?
— И тем и другим, — ответил за меня Гусь, прежде чем я успел открыть рот. — Молотком — в лоб, клювом… Клювом куда угодно — любую броню протыкает, как масло.
— Тебе-то откуда знать? — усмехнулся Седой. — Не под наши руки игрушка — тут веса столько, что не обычного человека сила нужна. Только его сиятельство справится, а ты, поди, и не поднимешь даже.
— А вот и подниму! — Гусь обиженно насупился. И взглянул на меня. — Если Игорь Данилович позволит… Можно?
— В крепость вернемся — таскай сколько хочешь, пока не надоест. — Я захлопнул заднюю дверь машины и развернулся к лесу. — А сейчас — разговоры отставить и пошли. Я впереди, остальные за мной. Седой — замыкаешь. И следи, чтобы сзади никто не подобрался.
Седой молча кивнул и перехватил «холланд» обеими руками. Ему дважды повторять не требовалось.
* * *
Идти по весенней Тайге — удовольствие на любителя. Там, где солнце пробивалось сквозь кроны, земля уже подсохла — и хвоя на каждом шагу пружинила под ногами. Но стоило свернуть в тень или спуститься в ложбину — и сапоги по щиколотку уходили в раскисшую грязь, а из-под мха выступала вода. Бурая, ледяная, с плавающими сверху прошлогодними прелыми листьями.
Деревья здесь стояли реже, чем у Невы, и вымахали так, что я едва мог рассмотреть их верхушки, задрав голову. Стволы — чуть ли не в обхват, кора покрыта лишайником, а корни настырно выпирали из земли, норовя подставить подножку.
Тайга — чего тут скажешь.
Черная журчала где-то слева. Ее уже не было видно за подлеском, но пока слышно — и еще как. Течение торопилось, набирало силу после зимы, перекатывалось через камни, и звук этот то приближался, то отступал, словно река бродила рядом, никак не решаясь показаться.
— А хорошо тут, — Гусь втянул носом воздух. — Весной пахнет. Снега-то уже и не осталось.
— Да как же! Рано радуешься. Думаешь, ушла уже зима? — Краснолицый свернул в сторону и поднял стволом ружья мохнатые еловые ветви. — А она вот где спряталась.
За порослью открылась низина — а в ней сугроб. Подтаявший, осевший, с почерневшими краями, но все еще толстый. Грязный снег лежал плотно и упрямо, будто вцепился в землю и не собирался отпускать. Там, куда не доставали солнечные лучи, зима держалась — хоть и понимала, что битву ей уже не выиграть.
— Ты гляди — и правда прячется, зараза. — Гусь усмехнулся. — Ну ничего, недолго ей осталось.
— Не туда смотрите, судари.
Голос Седого прозвучал негромко, но все тут же обернулись. Он прошел чуть вперед — прямо по снегу — и теперь присел, опустившись на корточки. Разглядывал что-то у себя под ботинками, и лицо у него при этом было такое, что даже Гусь тут же перестал улыбаться.
Я подошел ближе. И не сразу понял, что заинтересовало Седого — мы не так уж далеко забрались в Тайгу, чтобы удивляться отпечатку человеческой ноги. Я смотрел на след несколько секунд — и только потом сообразил: нога была босая! И больше моей раза этак в…
Намного больше.
— Ну ничего ж себе! — Краснолицый подошел и с размаху ткнул сапогом в снег рядом со следом. — У меня сорок шестой, а тут…
Два отпечатка рядом. Только что появившийся — и рядом тот, другой. И свежий выглядел весьма скромно — несмотря на названный размер. Кто или