Который едва-едва оказался мне по силам. Умирая, херувим отсыпал магии с избытком — не спрашивая, сколько я вообще могу унести.
— Хотел бы я знать наверняка, откуда взялся этот аспект, — задумчиво проговорил Воскресенский, поглаживая бородку и не сводя с меня взгляда. — Впрочем, догадаться несложно: вы забрали его у упокоенного… существа. Подобного я раньше не встречал, но, признаться, в последние месяцы многое происходит впервые. Само появление тварей вроде бесов и херувимов означает, что магия Тайги вышла за привычные науке границы. И Одаренные — разумеется, лишь те, кому по силам принять столь могучую энергию — теперь способны добывать ее прямо в бою — а не развивать годами, как это приходилось делать мне.
В голосе профессора на мгновение прорезалось что-то похожее на зависть. Действительно, я всего за каких-то двое суток одолел ступень магической силы, на который сам он потратил полжизни, если не больше — но что-то подсказывало, что старик вряд ли пожелал бы поменять со мной местами.
Легкий путь вряд ли кажется таким уж легким, если не забыть учесть, что тебя могут просто не довезти до ближайшей избы.
— А сам херувим? — Я поморщился, снова возвращаясь мыслями к огромному телу с раскинутыми крыльями. — Он?..
— Да. Мы сохранили тело существа, — кивнул Воскресенский. — Насколько это вообще возможно в подобных обстоятельствах.
— В таком случае, я должен на него взглянуть. — Я кое-как перевалился на бок и сбросил ноги на пол. — Вы не могли бы велеть подать одежду, Дмитрий Иванович? Не думаю, что мне стоит идти на улицу в исподнем.
— Лежи! — Елена, до этого молчавшая, вдруг нахмурилась и уверенно, почти властно опустила ладонь мне на плечо. — Тебе ещё рано вставать.
— Напротив — сейчас как раз самое время. — Я с ухмылкой покачал головой. — Пусть видят. Наверняка по всему Пограничью и так гуляют слухи, что князь Костров при смерти. Или уже умер.
Елена чуть поджала губы, но спорить не стала. Воскресенский коротко кивнул и вышел распорядиться, оставив за собой скрип двери.
Одежду принесли быстро. Я натягивал ее сам — медленно, с паузами, иногда замирая, чтобы унять дрожь в руках. Пальцы слушались уже лучше, но до прежней легкости движений было еще далеко. Самая обычная ткань казалась тяжелой, а пряжка ремня и вовсе весила, как кузнечный молот, но от трости, предложенной профессором, я все же отказался.
Не хватало еще князю появиться перед своими людьми немощной развалиной.
Во двор я вышел не сразу — задержался на пороге, давая глазам привыкнуть к свету. Воздух оказался неожиданно прохладным и пах не только дымом, но и сырой землей, свежеспиленным деревом, железом, бензином и чем-то съестным.
Жизнью.
Я шел — медленно, без спешки, чувствуя, как с движением возвращается и сила. Каждый шаг отдавался в ногах глухой болью, но это была не недуг и не рана — а то, что уже скоро станет и оружием, и могучей броней.
Я будто надел новый доспех из металла вдвое толще прежнего. Пока еще слишком тяжелый, но стоит окрепнуть — и станет в самый раз.
Гридни и вольники провожали меня взглядами. Кто-то замедлял шаг, кто-то отрывался от работы, а кто-то лишь косился, делая вид, что занят — но смотрели все. И чем дальше я шёл, тем отчетливее ощущал, как напряжение, висящее над крепостью, уходит, растворяясь где-то среди сосен за частоколом.
Выглядел я наверняка не слишком здоровым, однако даже простые смертные, лишенные Дара, улыбались и кивали. Не зная, что именно изменилось, но ощущая грозную и тяжелую мощь, которая понемногу прорастала где-то глубоко внутри усталого и еще слабого тела.
И можно было не сомневаться — уже через час-другой даже в Новгороде будут знать последние вести.
Князь Костров жив. И стал еще сильнее, чем прежде.
* * *
Соседняя изба встретила нас холодом. Ту часть, которую Воскресенский с учениками в свое время отвоевали под лабораторию, явно не топили — и правильно: иначе от того, что лежало внутри уже двое суток, тянуло бы таким ароматом, что во всей крепости стало бы нечем дышать.
Я переступил порог и на мгновение задержался, давая глазам привыкнуть к полумраку. Под сапогом тихо скрипнула доска. Воздух вокруг стоял неподвижный и сыроватый, с примесью чего-то металлического — будто в нем все еще витали остатки чужой силы.
Херувим занимал почти все помещение. Здесь, под крышей, он казался ещё больше, чем, в Тайге. Огромное тело лежало на дощатом полу, раскинув крылья до самых стен — подходящего стола для него не нашлось. Но теперь, без движения и без полыхающего огнем взгляда, в нем куда сильнее проступало человеческое — будто смерть каким-то образом сумела выгнать все чуждое, оставив только основу.
То чем тварь была до того, как ее изменил высший аспект — страшный подарок Тайги.
Я медленно обошел херувима сбоку. Кто-то потрудился закрыть ему глаза, и теперь лицо казалось спокойным, почти умиротворенным. В нем не осталось ни ярости, ни той странной пустоты, что я видел в бою — только усталость и облегчение.
Как у самого обычного человека, который слишком долго нес непосильный груз и, наконец, смог его сбросить.
Но если с лица херувима злоба ушла насовсем, в руках ее еще было предостаточно. Они все так же бугрились гигантской мускулатурой, а правая до сих пор сжимала рукоять меча. Побелевшие пальцы сомкнулись намертво, и клинок словно уходил прямо в ладонь. Не металл, не кость — что-то другое. Я наклонился чуть ближе, пытаясь разглядеть, где проходит граница, разделяющая неведомый материал и плоть херувима.
Но так и не смог.
— Все верно, друг мой, — негромко сказал Воскресенский, подходя ближе. — Клинок — органическая ткань. Не просто оружие — а часть тела этого… несчастного.
— Матерь милосердная… — выдохнула Елена. Она всё-таки сделала шаг внутрь, но остановилась почти сразу, глядя то на меч, то на лицо херувима. — Это растет прямо у него из руки? Вы хотите сказать?..
— Полагаю, да. — Воскресенский склонил голову. — Перед нами бывший человек. Как и в случае с бесами. Только здесь процесс шел… скажем так, несколько иначе.
— Это… Это Федор — так его звали. Вольник. Пропал в начале февраля.
В тени у стены сидел Гусь. Я