И я знал, на что способна тьма, когда ей открывают дверь изнутри.
— К черту! — Галка поморщилась и закинула фузею за спину. — Давай осмотрим тут все — и пойдем. Подальше отсюда.
Она взяла на себя палатки и мешки. Я — тела, камни и следы. Разглядывал не ради любопытства, а чтобы понять, откуда пришли несчастные, которые почти превратились в бесов. На одном уцелели штаны армейского кроя с боковыми карманами на пуговицах. На другом — сапоги, а у третьего — того, что что уже начал отращивать крылья — на поясе болтался разорванный надвое по шву черный китель с шевроном на рукаве.
Продольные полосы. Птичья лапа с саблей.
— И почему я не удивлен, — проговорил я вслух.
Галка подошла, взглянула и, выругавшись, сплюнула на камни. Годуновский герб она знала не хуже меня — видала в свое время, и не раз. Как и форму — такую носили и бойцы из дружины покойного Федора Борисовича, и разведчики, которые бродили за Невой еще с зимы.
Император не ошибся. Старик Годунов не сбежал за границу — он продолжал действовать. А его люди лезли куда дальше в Тайгу, чем я предполагал. А в этом лагере, они, видимо, застряли надолго. И что-то случилось: то ли закончилась провизия, то ли просто не повезло… То ли кто-то из разведчиков слишком много знал, решил поделиться знанием с остальными — и открыл дверь, которую открывать не стоило.
И если старший Годунов и правда нашел способ превращать своих людей в кровожадных безмозглых тварей — списывать его со счетов и правда еще рановато.
— Ладно. Потом разберемся. — Галка ткнула меня кулаком в бок. — А сейчас — пора посмотреть, чем тут можно поживиться.
Она уже и так набила почти целый мешок, но и дальше сгребала все подряд — спички, патроны, потом какие-то склянки с мутной жидкостью, в которых я опознал лекарства. Не знаю, зачем — то ли привыкла не оставлять в Тайге ничего мало-мальски ценного, то ли изо всех сил пыталась заставить меня поверить, что все в порядке.
Закончив с мешком, Галка перебралась к телу полубеса — того, что я уложил первым — присела и начала стаскивать с него сапоги.
— Зачем?.. — поморщился я. — Матерь милосердная, что ты делаешь?
— А чего? Полезная вещь — да и крепкая еще. — Галка невозмутимо пожала плечами и принялась дальше разувать покойника. — Там, куда мы идем, с хорошими сапогами не густо.
Глава 14
Котлино озеро лежало слева — покрытая тяжелыми волнами громадина, уходящая к горизонту. Подкова давно осталась где-то за спиной, на юго-востоке, и даже мыс, где мы с Галкой останавливались на ночлег, уже не проглядывал сквозь плотный строй сосен. Мы ехали по северному берегу уже часов пять — и дорога казалось бесконечкой.
— А знаешь, — сказал я, покосившись на воду, — Говорят, это вообще не озеро, а море. В книжках читал.
Галка покосилась на меня — не поворачивая головы. И на ее лице мелькнуло то самое выражение, которое появлялось всякий раз, когда я говорил что-то… ну, скажем, не вполне разумное.
— Брешут, — усмехнулась она. — Вода-то пресная. Значит, никакое это не море.
— Ну может, и так. — Я пожал плечами. — Только проверить нам все равно не грозит. Разве что обогнуть по кругу. А для этого придется ехать еще дальше на север.
Галка не ответила. Только чуть дернула плечом и нахмурилась. Видимо, просто не хотела спорить или в очередной раз отчитывать меня за бестолковость, хоть и наверняка нисколько не обрадовалась, вспомнив, что рано или поздно придется сдержать слово и отвести меня к рубежным камням.
И любой намек, что мы двинем еще дальше на север, ее явно не радовал.
Галка слушалась деда — не из страха, а просто потому, что его слово за Пограничьем значило немногим меньше императорского указа. Черный Ефим держал местную братию в строгости. И давным-давно запретил своим детям, внукам и еще Матерь знает кому соваться за некую черту, разделившую просто Тайгу и ту ее часть, в которую человеку лучше не соваться. А уж где эта черта проходит, может, только он и знал.
Но чем дальше мы забирались, тем сильнее я подозревал, что здравого смысла в дедовых запретах было уж точно не меньше, чем суеверий. Тайга вокруг менялась. Не сразу — медленно, как меняется цвет куска металла, когда кладешь его в горн — от черного сначала к темно-красному и дальше, к розовому и в конце концов белому.
Сначала просто стало… выше. Сосны, которые у Подковы казались мне рослыми, здесь выглядели бы мелочью — их постепенно замещали другие, настоящие великаны. Могучие стволы вздымались вверх так, что крон было не разглядеть — приходилось задирать голову. Ели под ними стояли темные, плотные, с лапами почти до земли.
Даже в прошлой жизни я нечасто видел такой лес — и то скорее с орбиты, через терминалы капитанского мостика. Но одно дело картинка, пусть даже трехмерная и выведенная бортовыми компьютерами в мельчайших подробностях. И совсем другое — когда над тобой стоит ствол, который не обхватишь и втроем, и от одного запаха его смолы ноздри начинает щипать.
Звери тоже пошли посолиднее. Пару раз на берегу далеко впереди показалось что-то рогатое, размером примерно с избу — и, судя по тому, как спокойно ящеры косились в ту сторону, это были не самые крупные здешние обитатели. Ближе к вечеру первого дня мы спугнули с воды какую-то птицу: она поднялась тяжело, с плеском, и ушла низко над озером, распластав темные крылья в три человеческих роста. Галка проводила ее взглядом и ничего не сказала — видимо, уже встречала здесь такое, и не раз.
Но главное было не снаружи, а внутри.
Основа гудела. Не как раньше — равномерной, привычной силой, которая лежит где-то под грудиной и просыпается, когда позовешь. Здесь она набирала и набирала мощь, будто ее накачивали под давлением: резерв уже давно заполнился до отказа, но вместе с избытком энергии в теле появлялась тяжесть, и виски к концу дня начинало ломить — пока едва заметно, но долго, часами. Мана заходила сама, не спрашивая, и занимала во мне куда больше места, чем ей полагалось. Я терпел. Привык же как-то Черный Ефим жить здесь — с его-то силищей.
Впрочем, у старика на это