— Вижу, малой, ты наш человек, понимающий. Давай, не подкачай. Как стемнеет — заберём.
— Да без базара, — почему-то ляпнул я фразочкой из своего будущего и двинул обратно к вагону.
Всё прошло как по маслу. Когда Николаич скомандовал «Перекур!», мужики потянулись в бытовку забивать «козла» и дымить папиросами. Я же остался в вагоне, бросив вдогонку: мол, надо тут доски подправить, чтоб под ногами не путались. Как только последний рабочий скрылся из виду, я лихорадочно нашёл те самые ящики с маркировкой «ЗИП-2». Тяжёлые, зараза! Пыхтя от натуги, я перетащил их в самый дальний угол вагона, завалив сверху ветошью и ломаной тарой. Всё, дело в шляпе.
На улице уже окончательно стемнело. Вагон мы как раз успели опустошить до темноты. Николаич, выдав нам по полтора червонца за ударный труд, скрылся в раздевалке, а за ним потянулись и остальные мужики. Чтобы не привлекать внимания и не уходить первым, я направился к вагончику Валентины.
Стоял, болтал с ней ни о чём, а сам краем глаза фиксировал обстановку. Вот мои мужики из бригады потянулись на выход, а за ними посеменил и сам бригадир, таща в руках две подозрительно тяжёлые сумки. Валентина тоже заметила, что Николаич уходит с работы не с пустыми руками. Она иронично хмыкнула и, кивнув в сторону его удаляющейся фигуры, проговорила:
— Опять ваш бугор что-то прихватизировал. Несёт — аж пригибается.
Я лишь равнодушно пожал плечами. Сейчас меня меньше всего волновал «левак» бригадира. Куда важнее было дождаться, когда депо окончательно опустеет и люди Беса придут за своими ящиками.
Когда Николаич скрылся за поворотом, Валентина вдруг тихо спросила:
— Лёш, проводишь меня до дома?
Это было неожиданно. Обычно она сразу звала к себе — попить чаю или «на минутку» зайти, а тут такая скромность. Но всё быстро прояснилось: оказалось, из деревни к её матери нагрянули родственники. Пригласить к себе она не могла — пошли бы нехорошие слухи, а Валентина и так уже натерпелась после развода. Родня её месяц полоскала на все лады, а лишние разговоры сейчас ей были ни к чему.
Да я и не обижался. Прекрасно понимал, что в семидесятые годы «общественное мнение» и деревенская родня могли сожрать живьём, а обстоятельства иногда бывают сильнее наших желаний.
— Конечно, провожу, Валь, о чём речь, — ответил я, сжимая её озябшие ладони. — Только мне тут надо одно дельце по работе закончить. Жди меня через пятнадцать минут на этом же месте.
Сам я тут же поспешил к вагону. Из темноты уже вынырнули две знакомые тени, а следом за ними показался и третий. Я молча открыл дверь и кивнул в угол, где припрятал ящики. Один из парней, что покрепче, ловко вскарабкался внутрь и подвинул тяжеленный груз на край вагона. Остальные подхватили «посылку» и быстро, в три захода, отволокли её в темноту, чтобы не светиться под редкими фонарями.
Когда всё было чисто, из-за угла склада бесшумно вышел сам Бес. Он молча протянул мне «полтинник» — новенькую зелёную купюру. Это было щедро, но и товар, судя по весу, тянул на серьёзные деньги.
— Ладно, малой, — бросил он, сверкнув в полумраке золотой фиксой. — Как договаривались: больше тебя на такие дела не подпишу. Есть информация, что это была последняя партия от наших должников.
Он уже развернулся, чтобы уйти, но вдруг притормозил и бросил через плечо:
— Ты это… Если что надо будет — не стесняйся, обращайся. Я добро всегда помню. — Найдёшь меня в «Яме» на Пушкинской. Спросишь — меня там все знают.
— Понял, — коротко ответил я, запоминая название места.
Когда я переоделся и добежал до места встречи, Валентина уже стояла «при полном параде», нетерпеливо притоптывая сапожками. Она была в демисезонном пальто с капюшоном — вещь не новая, но аккуратная, видно, что она его бережёт.
Мы вышли за ворота депо. Я шёл рядом, поддерживая Валентину под локоть, и слушал её тихий, немного усталый голос. Она рассказывала что-то о приехавшей из деревни тётке и о том, как тяжело сейчас достать приличное мясо к празднику. Я кивал в такт её словам, а сам прокручивал в голове события этого сумасшедшего дня.
Всё складывалось на редкость удачно. В кармане куртки лежали заработанные деньги — весьма крупная сумма для простого школьника. Теперь у меня был налаженный канал с «фирмой» через Вадика и официальное школьное прикрытие в лице Игоря. Но главное теперь — это не засветиться с импортом перед «органами».
— Лёш, ты меня совсем не слушаешь? — вдруг с мягкой укоризной спросила Валентина, прижимаясь ко мне плечом.
Я встряхнул головой, выплывая из своих раздумий, и посмотрел на неё. В неярком свете редких фонарей она выглядела такой беззащитной и слишком домашней для этого непростого времени.
До её пятиэтажки мы дошли довольно быстро. У подъезда Валентина остановилась и, зябко поёжившись, повернулась ко мне. В тусклом свете лампочки над дверью её лицо казалось совсем бледным. Я уж было грешным делом подумал: не беременна ли? Но тут же отбросил эту мысль.
— Спасибо, что проводил, Лёш. Мне с тобой… спокойнее до дома возвращаться, — она на мгновение задержала свою руку в моей. — Ты завтра в депо будешь?
— Конечно буду, Валь, куда ж я денусь, — улыбнулся я, стараясь выглядеть по-мужски уверенно. — Давай, беги в тепло, а то совсем замёрзнешь. Родне привет.
Она кивнула, чмокнула меня в щёку и скрылась за тяжёлой деревянной дверью. Как только та захлопнулась, я прибавил шагу. Время уже поджимало. Ещё утром я маме твёрдо пообещал не задерживаться допоздна, а в её представлении «допоздна» — это когда на часах уже девять. На лишние расспросы о том, где я пропадал весь день и почему не явился к обеду, отвечать совсем не хотелось.
На удивление, от родителей расспросов не последовало. Они сидели в большой комнате и смотрели программу «Время», где диктор поставленным голосом вещал о том, что с космодрома Байконур была успешно запущена автоматическая космическая станция «Луна-17». Мама только крикнула мне, что ужин в сковороде, и продолжила вместе с отцом следить за новостями, которые вещал диктор с экрана телевизора.
Присоединяться к родителям и обсуждать успехи советской космонавтики мне почему-то совсем не хотелось. Скинув обувь, я прошмыгнул в свою комнату и вытащил из куртки пачку купюр, заработанную за сегодня. Пересчитав деньги, я невольно присвистнул: сто двадцать рублей! Месячный оклад молодого инженера всего за один день.
Светить такими суммами перед предками было верхом безрассудства — потом вопросами замучают, где это я так «разбогател». Поэтому, вытащив