– Мать очень набожна, это все видят, она всегда страдала от того, что дети ее неверующие, и не могла перенести мысли о том, что внуки ее не будут евреями. Надо принять во внимание – в какой семье мать выросла… Местечко Меджибож всем известно, женщины там до сих пор носят парики…
– Скажите, свидетельница, – прервал ее резкий голос. Полина замолкла, капли пота окрасились на ее лбу, кровь, казалось, просачивается сквозь тонкую кожу. – Скажите, свидетельница, – повторил голос, принадлежавший бывшему присяжному поверенному Самуилу Линингу…
Если бы синедрион [35] существовал в наши дни, Лининг был бы его главой. Но синедриона нет, и Лининг, в двадцать пять лет обучившийся русской грамоте, стал на четвертом десятке писать в сенат кассационные жалобы, ничем не отличавшиеся от трактатов Талмуда…
Старик проспал весь процесс. Пиджак его был засыпан пеплом. Он проснулся при виде Поли Белоцерковской.
– Скажите, свидетельница, – рыбий ряд синих выпадающих его зубов затрещал, – вам известно было о решении мужа назвать сына Карлом?
– Да.
– Как назвала его ваша мать?
– Янкелем.
– А вы, свидетельница, как вы называли вашего сына?
– Я называла его «дусенькой».
– Почему именно дусенькой?..
– Я всех детей называю дусеньками…
– Идем дальше, – сказал Лининг, зубы его выпали, он подхватил их нижней губой и опять сунул в челюсть, – идем далее… Вечером, когда ребенок был унесен к подсудимому Герчику, вас не было дома, вы были в лечебнице… Я правильно излагаю?
– Я была в лечебнице.
– В какой лечебнице вас пользовали?..
– На Нежинской улице, у доктора Дризо…
– Пользовали у доктора Дризо…
– Да.
– Вы хорошо это помните?..
– Как могу я не помнить…
– Имею представить суду справку, – безжизненное лицо Лининга приподнялось над столом, – из этой справки суд усмотрит, что в период времени, о котором идет речь, доктор Дризо отсутствовал и находился на конгрессе педиатров в Харькове…
Прокурор не возражал против приобщения справки.
– Идем далее, – треща зубами, сказал Лининг.
Свидетельница всем телом налегла на барьер. Шепот ее был едва слышен.
– Может быть, это не был доктор Дризо, – сказала она, лежа на барьере, – я не могу всего запомнить, я измучена…
Лининг чесал карандашом в желтой бороде, он терся сутулой спиной о скамью и двигал вставными зубами.
На просьбу предъявить бюллетень из страхкассы Белоцерковская ответила, что она потеряла его…
– Идем далее, – сказал старик.
Полина провела ладонью по лбу. Муж ее сидел на краю скамьи, отдельно от других свидетелей. Он сидел выпрямившись, подобрав под себя длинные ноги в кавалерийских ботфортах… Солнце падало на его лицо, набитое перекладинами мелких и злых костей.
– Я найду бюллетень, – прошептала Полина, и руки ее соскользнули с барьера.
Детский плач раздался в это мгновенье. За дверью плакал и кряхтел ребенок.
– О чем ты думаешь, Поля, – густым голосом прокричала старуха, – ребенок с утра не кормленный, ребенок захлял от крика…
Красноармейцы, вздрогнув, подобрали винтовки. Полина скользила все ниже, голова ее закинулась и легла на пол. Руки взлетели, задвигались в воздухе и обрушились.
– Перерыв, – закричал председатель.
Грохот взорвался в зале. Блестя зелеными впадинами, Белоцерковский журавлиными шагами подошел к жене.
– Ребенка покормить, – приставив руки рупором, крикнули из задних рядов.
– Покормят, – ответил издалека женский голос, – тебя дожидались…
– Припутана дочка, – сказал рабочий, сидевший рядом со мной, – дочка в доле…
– Семья, брат, – произнес его сосед, – ночное дело, темное… Ночью запутают, днем не распутаешь…
Солнце косыми лучами рассекало зал. Толпа туго ворочалась, дышала огнем и потом. Работая локтями, я пробрался в коридор. Дверь из красного уголка была приоткрыта. Оттуда доносилось кряхтенье и чавканье Карл-Янкеля. В красном уголке висел портрет Ленина, тот, где он говорит с броневика на площади Финляндского вокзала; портрет окружали цветные диаграммы выработки фабрики имени Петровского. Вдоль стены стояли знамена и ружья в деревянных станках. Работница с лицом киргизки, наклонив голову, кормила Карл-Янкеля. Это был пухлый человек пяти месяцев от роду в вязаных носках и с белым хохлом на голове. Присосавшись к киргизке, он урчал и стиснутым кулачком колотил свою кормилицу по груди.
– Галас какой подняли, – сказала киргизка, – найдется кому покормить…
В комнате вертелась еще девчонка лет семнадцати, в красном платочке и с щеками, торчавшими, как шишки. Она вытирала досуха клеенку Карл-Янкеля.
– Он военный будет, – сказала девочка, – ишь дерется…
Киргизка, легонько потягивая, вынула сосок изо рта Карл-Янкеля. Он заворчал и в отчаянии запрокинул голову – с белым хохолком… Женщина высвободила другую грудь и дала ее мальчику. Он посмотрел на сосок мутными глазенками, что-то сверкнуло в них. Киргизка смотрела на Карл-Янкеля сверху, скосив черный глаз.
– Зачем военный, – сказала она, поправляя мальчику чепец, – он авиатор у нас будет, он под небом летать будет…
В зале возобновилось заседание.
Бой шел теперь между прокурором и экспертами, давшими уклончивое заключение. Общественный обвинитель, приподнявшись, стучал кулаком по пюпитру. Мне видны были и первые ряды публики – галицийские цадики, положившие на колени бобровые свои шапки. Они приехали на процесс, где, по словам варшавских газет, собирались судить еврейскую религию. Лица раввинов, сидевших в первом ряду, повисли в бурном пыльном сиянии солнца.
– Долой! – крикнул комсомолец, пробравшись к самой сцене.
Бой разгорался жарче.
Карл-Янкель, бессмысленно уставившись на меня, сосал грудь киргизки.
Из окна летели прямые улицы, исхоженные детством моим и юностью, – Пушкинская тянулась к вокзалу, Мало-Арнаутская вдавалась в парк у моря.
Я вырос на этих улицах, теперь наступил черед Карл-Янкеля, но за меня не дрались так, как дерутся за него, мало кому было дела до меня.
– Не может быть, – шептал я себе, – чтобы ты не был счастлив, Карл-Янкель… Не может быть, чтобы ты не был счастливее меня…
История моей голубятни
История моей голубятни
М. Горькому
В детстве я очень хотел иметь голубятню. Во всю жизнь у меня не было желания сильнее. Мне было девять лет, когда отец посулил дать денег на покупку тесу и трех пар голубей. Тогда шел тысяча девятьсот четвертый год. Я готовился к экзаменам в приготовительный класс Николаевской гимназии. Родные мои жили в городе Николаеве Херсонской губернии. Этой губернии больше