– Да, до встречи, – пробормотала я и дождалась, пока он не скроется за углом.
А потом зажала рот рукой, тихо завизжала и сжала кулак. Радость распирала изнутри.
Я буду танцевать «Жизель». И не просто «Жизель» – я стану лучшей, кого только видела сцена в этой партии. Все изменится. Я знала это.
Вдруг осенило: я могу поделиться этим с Кэмденом. У меня никогда не было такого – чтобы просто взять и рассказать кому-то.
Я вбежала в раздевалку, достала телефон, тот самый, который он мне подарил, и быстро написала.
Я:
Ты не поверишь, что сейчас случилось.
Ответ пришел сразу. Он явно ждал.
Кэмден:
Говори.
Я даже услышала в голове его голос – строгий, командный. Улыбнулась.
Я:
Меня выбрали на па-де-де из второго акта «Жизели» для показа. Я буду танцевать с премьером!
Кэмден:
Я тобой восхищаюсь, малышка.
Я села на скамейку. Все тело будто растаяло, а в глазах защипало. Его слова – я их почувствовала… везде.
Я:
Спасибо.
Кэмден:
Сегодня на свидании будем отмечать.
Я улыбнулась еще шире. Он как-то убедил меня взять неделю отдыха от подработки в «У Чарли». Сказал, что нужно восстановиться. А потом добавил: свидания – это тоже отдых. И запланировал по одному на каждый свободный вечер.
Я:
Уже жду не дождусь.
Я аккуратно убрала телефон обратно и закрыла шкафчик.
Такого у меня еще не было. Даже страшно было прикасаться ко всему этому.
В старших классах опекуны дали мне старенький раскладной телефон – только потому, что куратор настоял. Я его оставила, когда ушла.
Но сегодня – не о них.
Сегодня был мой день. День, когда можно радоваться.
Поразительно, как всего несколько часов могут все изменить. Репетиция шла… ужасно.
Началось с того, что Даллон опоздал. Я пришла за пятнадцать минут до начала – в крови бурлил адреналин, я буквально подпрыгивала на месте, разминалась, крутилась перед зеркалом. Ждала. Потом еще немного.
Он появился только через полчаса после назначенного времени – вошел вальяжно, как будто это я ему должна. Ни извинений, ни даже намека на спешку.
Я натянула на лицо вежливую улыбку, пряча раздражение. Но чем дальше, тем хуже.
– Ты вообще стараешься? – рявкнул он, когда я сбилась на подъеме. Его голос сломил мою концентрацию, как крик прерывает отдых у тихого озера. – Ты должна быть легкой. А не висеть как мешок с картошкой.
Я прикусила губу, кивнула, стараясь держать себя в руках.
– Прости, – прошептала я. Не стала упоминать, что это он не так взял меня для захода в поддержку – и именно из-за него я оступилась.
Он закатил глаза, фыркнул и перешел к следующему элементу – плавным арабескам. Я должна была вытянуть ногу под углом девяносто градусов, а он – пронести меня по прямой линии, держа за талию. Я вытянула носки, полностью сконцентрировалась на теле. Но он держал меня так грубо, что я едва не упала.
– Жалкое зрелище, – пробормотал он, будто себе под нос. – Ты хоть знаешь, как держать корпус?
Слова ранили сильнее, чем должны были. Но я промолчала. Любая попытка спорить только ухудшит ситуацию.
Мы пошли дальше. И чем больше двигались, тем злее становился его тон. Пируэт – слабый. Амплитуды нет. Приземление тяжелое.
– Боже, ты безнадежна, – бросил он на коротком перерыве, когда мы пили воду. По нашим лицам стекал пот. – Я правда думал, что ты танцуешь лучше.
Я сжала кулаки и прикусила язык.
– Я стану лучше, – сказала я тихо.
– «Лучше» – это не «стану идеальной», Ана, – отрезал он.
Музыка снова заполнила студию. Я пыталась не слушать его высказывания. Только записанный оркестр и скрип пуантов о пол.
Гранд жете выполнять тяжело – не так просто прыгнуть в шпагате под его прожигающим взглядом. Пока мы репетировали променад, время тянулось бесконечно – он все время дергал меня и шипел под нос что-то колкое.
– Прогнись. Ты же должна быть невесомой, а не как бегемот, черт возьми, – процедил он сквозь зубы и сжал мою талию так, что в глазах потемнело.
Я держала позу. Лодыжка пульсировала от боли, но слова резали сильнее. В какой-то момент он наступил мне на ногу, и с тех пор все болело. Абсолютно все.
Когда мы повторили нужные элементы, я просто осталась стоять. Выжатая. Пустая.
Он выключил музыку, провел рукой по мокрому лбу, перенес вес на бедро и развернулся ко мне:
– Слушай, – начал он, будто собрался выдать мне какое-то откровение. – Я, вообще-то, делаю тебе одолжение. Я понял, что ты все время пыталась привлечь мое внимание. Ну вот, привлекла.
Я моргнула.
Не могла вспомнить ни одного случая, когда делала что-то подобное.
Ни одного.
Внутри будто что-то надломилось. Я же думала, что заслужила эту роль. А он просто решил, что я… пытаюсь залезть к нему в штаны.
Он шагнул ближе, взгляд потеплел, на лице появилась мягкая полуулыбка. Его рука легла на мою талию… и вдруг он сжал ягодицу, грубо притянув меня к себе.
Я резко отпрянула. Он улыбнулся шире – теперь это была не улыбка, а оскал.
Сделал шаг – я вжалась в зеркальную стену.
– Ты же этого хотела, Ана. Ты мне должна. Не трать мое время. – Его ладонь скользнула по щеке. Взгляд упал на мое тело – липкое, грязное. Я почувствовала себя так, словно меня использовали и выбросили.
Не смогла выдавить ни звука.
Он провел большим пальцем по моим губам – как будто оставил клеймо, потом сделал шаг назад, похлопал по плечу, будто мы приятели, и вышел, насвистывая.
Ты мне должна.
Ты мне должна.
Ты мне должна.
Эти слова бились в моей голове загнанной птицей. Стирали весь восторг, который я чувствовала утром. Делали грязным каждый момент, который казался светлым.
Слеза скатилась по щеке – я вытерла ее тыльной стороной ладони, не глядя в зеркало.
Не верю. Просто не верю.
Я вышла из студии в каком-то тумане. Каждый шаг давался тяжело, будто ноги налились свинцом. Дошла до раздевалки, схватила сумку.
Посмотрела на телефон – усмехнулась. Мы позанимались всего один час из трех.
Да и часом это назвать трудно.
Не хотелось дальше идти на занятия. В коридоре уже висел список участников спектакля, и с утра все обсуждали мою партию.
Я не хотела, чтобы они поняли, что я уже провалилась. В первый же день.
Нужно просто уйти. Пройтись. А потом, наверное, написать Кэмдену.
Может,