Тогда он снова к царю на пир вернулся и к ужину подоспел.
Долго еще гости все там веселились и гуляли, лишь под самое утро стали по домам разъезжаться. Поехал и Иван-царевич со своею жинкою.
Приехали они домой, жинка вошла в комнату, бросилась туда, сюда, смотрит везде, что-то ищет.
– Что ты ищешь, моя голубочка? – спросил ее муж.
– А не видал ли ты тут, Иван-царевич, моей одежды?
– Какой такой?
– Здесь я зеленую шкурку сняла. Где она?
– Э-э-э, так я ее в печке сжег.
Молодица заплакала горькими слезами.
– Ох, что ты наделал, Иван-царевич, зачем ты мою шкуру сжег?!
– То ж ничего, сердынько, мы и без шкуры еще лучше заживем, – утешал ее Иван-царевич.
– Нет. Нам надо разлучиться! Полюбила я тебя, мой добрый, ласковый Иван-царевич! Мне жаль тебя покинуть.
– Я тебя не пущу, моя люба!
А молодица заплакала еще горше, кровавыми слезами, и говорит:
– Если бы ты не сжег моей шкурки, я бы вечно жила с тобою и помогала бы тебе. А теперь нельзя! Прощай! Ищи меня в тридевятом царстве, в тридесятом государстве у Бабы-яги, костяной ноги… Прощай! Прощай!
Иван-царевич бросился к ней, хотел удержать ее. А она взмахнула белыми ручками, обернулась зозулею [5] и вылетела в окошко.
Иван-царевич выбежал на двор, в сад, – туда, сюда, а зозуля давно скрылась в облаках.
Долго Иван-царевич горевал по своей жинке, долго и горько плакал он, думал и расспрашивал, что ему делать. Никто не знал, что бы ему посоветовать.
Вот он положил в торбу хлеба, повесил через плечо кувшин, взял серебряный лук свой и ушел из дома жинку искать.
Идет он да идет; идет дорогою, полями, лесами. Вдруг встречает старичка, такого старого да как молоко белого. Старик его и спрашивает:
– Здравствуй, Иван-царевич, куда тебя Бог несет?
– Иду я, дидусь, куда глаза глядят. Иду искать своей жинки. Живет она в тридевятом царстве, в тридесятом государстве, у Бабы-яги, костяной ноги… Не знаете ли вы, дидусь, где это тридевятое царство?
– Как же не знать! Знаю, – отвечал старик.
Иван-царевич себя не вспомнил от радости.
– Будьте ласковы, дидусенько, скажите мне, куда мне идти?
– Э, сынку, сказал бы я тебе, да ты все равно не найдешь то царство.
– Все равно, скажите. Может, и найду. А за вас я всю жизнь буду Бога молить.
– Ну, коли так, приходится тебе, сынку, помочь. Вот возьми этот клубочек, брось его: куда он покатится, туда ты за ним и ступай. Так и дойдешь до Бабы-яги, костяной ноги.
Иван-царевич поблагодарил деда за клубочек, взял его, только что выпустил из руки, как клубочек покатился, а он быстрыми шагами пошел за ним.
Идет да идет; долго ли, коротко ли, все идет густым лесом. Стало темно.
Вдруг встречается ему медведь. Царевич схватился скорее за лук, хотел выстрелить, а медведь говорит ему человечьим голосом:
– Иван-царевич, будь добр, не убивай меня: я тебе отплачу за это.
Он пожалел его и не убил. Идет дальше, видит – сокол под небесами вьется.
Иван-царевич схватился за серебряный лук, только что наложил стрелу и хотел убить его, как сокол заговорил человечьим голосом:
– Иван-царевич, не убивай меня. Я тебе сослужу службу!
Царевич и сокола пожалел и не убил.
Идет он да идет. Перед ним клубочек катится, а он за ним идет… Дошел до синего моря. Смотрит – на берегу лежит зубастая щука; лежит она на солнце, без воды, рот разинула, еле дышит. Иван-царевич только что хотел взять ее и сварить, как щука заговорила человечьим голосом:
– Ох, Иван-царевич, не ешь меня. Лучше брось меня поскорее в синее море: я тебе сослужу великую службу.
Он пожалел щуку, бросил в море и пошел дальше.
Вот уже пришел он наконец в тридевятое царство, в тридесятое государство, а клубочек все перед ним катится… Вдруг он остановился. Иван-царевич видит – стоит хатка на куриной ноге, тростником подперта – иначе, пожалуй бы, развалилась. Вошел он в ту хатку; смотрит – на печи лежит Баба-яга, костяная нога: голова ее в трубе, а ноги на полу.
И стала спрашивать Баба-яга:
– Ты зачем ко мне пожаловал, Иван-царевич? Своею волею или неволею?
– Пришел я к вам и волею, и неволею, – отвечал царевич.
– Что ж ты, скрываешься от кого-нибудь?
– Нет, не скрываюсь я.
– Ну так ищешь кого-нибудь?
– Да, ищу… Ищу я свою милую жинку, зеленую жабу… Не знаете ли вы, Баба-яга, где она?
– Знаю, знаю… Она мне голову чешет, когда в гости приходит.
– Где же она? Скажите мне, бабуся? – спросил Иван-царевич.
– Она у моего братика наймичкою служит.
– А кто ваш братик и где он живет?
Баба-яга, костяная нога сначала не хотела говорить, но Иван-царевич как начал просить, как начал плакать, Баба-яга и сказала ему:
– Нечего делать: скажу я тебе. Там, на море, есть остров, а на острове – хата… В той хате они и живут. Только смотри, берегись, чтобы беды с тобой не случилось. Если увидишь жинку, хватай ее крепче и убегай, не оглядываясь.
Иван-царевич поблагодарил Бабу-ягу и пошел к морю. Пришел он к синю морю, а ему и конца не видно. И где тот остров – неизвестно.
Вот он ходит по берегу, голову повесивши, и горюет. Вдруг из воды выплывает щука и спрашивает:
– О чем ты горюешь, Иван-царевич?
Иван-царевич ей все рассказал.
– Так, мол, и так… Есть на этом море остров. Надо мне туда пробраться. А как попасть, я и не знаю…
– Не горюй! – сказала щука. Как ударила она хвостом по морю – вдруг такой мост раскинулся, что и у царя такого нет: перила золотые, сваи серебряные, а настилка стеклянная: как идешь, так все равно что в зеркале на себя любуешься.
Иван-царевич пошел по этому мосту и перешел на остров. На том острове лес такой густой и темный, что зги не видно и пройти в него невозможно. Царевич наш ходит около леса и плачет, ходит и плачет. Долго так ходил он. А тут уже и хлеба не стало: есть нечего было. Сел он на песочек, горюет и думает: «Ну пропал я теперь».
Вдруг бежит мимо него заяц; и убил бы он его себе на обед, да нечем; откуда ни возьмись, сокол налетел на зайца, ударил и убил.
Иван-царевич обрадовался, взял того зайца, ободрал, высек из дерева огня, развел костер, сделал себе из зайца шашлык и досыта наелся.
Вот наелся он и опять стал