Пытаясь разобраться с подобными уточняющими пометами, необходимо помнить по крайней мере о двух важных вещах. Во-первых, ни одно из обозначений (вроде «прямое имя», «молитвенное имя») не является строгим термином [9] и наполнение его не всегда бывает одинаковым [10], а вдобавок, встретив слово, вполне распространенное в современном узусе, отнюдь не следует полагать, что его значение оставалось неизменным последние несколько столетий. Особенно коварным в этом отношении оказывается лексема «прозвище», введшая в заблуждение немало исследователей — в Средние века так могло обозначаться любое личное имя, не являющееся ни крестильным, ни иноческим, или даже уменьшительные формы канонических крестильных имен, и мы зачастую сталкиваемся с конструкциями «Иван, прозвище Василий», «Семен, а прозвище Фока» или «Михайло, а прозвище Миша», «Ондрей Борисов сын прозвище Дрошко», «Константин, а прозвище Ко-старь», «Иван, прозвище Иватя» и т. п.
Особенно любопытна модель, воплощенная в последних четырех примерах. Восприятие уменьшительных и русифицированных форм христианских имен — это отдельная и очень интересная проблема, безусловно заслуживающая самостоятельного исследования. Иногда такие формы осознаются как полноценный вариант крестильного имени [11], лишь подчеркивающий социальный статус человека, но порой, как мы могли убедиться только что, они противопоставляются крестильным именам, от которых образованы, и трактуются как нечто самостоятельное, публичное, мирское [12].
Дополнительная трудность здесь заключается в том, что одна и та же уменьшительная форма может соотноситься с разными полными именами, поэтому в конкретных случаях бывает нелегко определить, имеем ли мы дело с мирской христианской двуименностью или с каким-то иным проявлением полиномии [13].
Однако еще больше неприятностей историку доставляет феномен функционального распределения антропонимов как таковой, или, формулируя проблему несколько иначе, тот факт, что в одной конкретной ситуации чаще всего будет задействовано одно из имен человека, тогда как в другой появится другое. Зачастую, пока в нашем распоряжении не окажется документа, где они недвусмысленным образом сведены вместе, мы можем попросту не догадываться, что речь шла об одном и том же лице. Соответственно, в исследовательских работах возникают фантомные персонажи или фантомные события, когда носитель двух мирских христианских имен распадается на две отдельные личности или его жизненный путь безо всяких на то оснований украшается принятием монашеского пострига и «нового», квазииноческого имени [14].
Как же была устроена эта неудобная для историка функциональная дистрибуция личных антропонимов?
Христианская двуименность в значительной степени наследовала двуименности более древней, состоящей из одного крестильного имени и имени некалендарного (Фома + Дмитрий, Максим + Андрей преемственны по отношению к модели Георгий + Ярослав, Федор + Мстислав и т. п.). Существенно схематизируя дело, можно было бы сказать, что крестильное имя использовалось в церковной жизни человека, тогда как некрестильное, будь оно по происхождению христианским или дохристианским, — в светской. Подобное противопоставление вполне годится в качестве некоторой отправной точки для наших наблюдений, однако сразу же следует оговориться, что мы едва ли отважимся определять априори, что такое светское начало в жизни человека средневековой Руси, и решать, в какой мере его можно противополагать началу церковному.
Попробуем проследить сперва некоторые параметры функционирования системы двуименности, чтобы затем отыскать в складывающейся у нас картине те места, которые могли занимать третьи или четвертые имена (в тех случаях, когда двумя дело не ограничивалось). Как уже упоминалось выше, обратимся ли мы к летописи, повествующей о династических перипетиях X–XIII вв., или к Дворцовым разрядам века семнадцатого, мы обнаружим здесь почти исключительно некрестильные имена тех людей, про которых мы точно знаем, что они были двуименными. Попросту говоря, князь Ярослав / Георгий, Мстислав / Федор, Ростислав / Михаил, Всеволод / Дмитрий или Рюрик / Василий в древнейших летописных источниках будут почти всегда называться Ярослав, Мстислав, Ростислав, Всеволод, Рюрик, и лишь изредка (а зачастую — ни разу!) повествователь может проговориться, что у кого-то из них было еще и другое имя. Рядом с ними другие князья могут постоянно фигурировать на страницах летописи под своими крестильными именами (Василий, Георгий, Андрей, Давид, Роман и т. д.), но это касалось только тех, у кого второго имени не было вовсе [15].
В текстах, относящихся к придворной жизни позднего Средневековья, мы встретим князей Бориса Лыкова, Ивана Татева, Алексея Львова или боярина Глеба Морозова, притом что в крещении они именовались Емелианом, Сергеем, Агапием и Борисом соответственно. Рядом с ними в этих же поздних памятниках мы, разумеется, увидим и имена тех, у кого христианское имя было одним-един-ственным, а заодно и людей, нареченных по более архаичной модели ‘некалендарное имя + имя крестильное’, причем последние будут показаны как Алмаз, Неупокой или Томила, хотя крещены они как Иерофей, Федор и Анастасия. Из всего этого можно было бы сделать вывод, что у двуименных людей на Руси имена противопоставлены по принципу ‘крестильное vs. публичное’. Во многом так оно и есть [16], однако на деле даже это, казалось бы, довольно непритязательное и очевидное противопоставление устроено несколько более сложно [17].
Во-первых, крестильное имя в разные исторические эпохи имеет склонность перетягивать на себя все репрезентативные функции и трансформироваться в публичное — обычно этот процесс приводит к новому этапу в истории двуименности или в конечном счете к ее угасанию. Так, в XVI в. почти у всех великих князей и царей дома Рюриковичей было по два мирских христианских имени. Однако вопреки общепринятой ранней традиции, династическое публичное имя, под которым они правили (Василий, Иван, Федор), было для них одновременно и крестильным, тогда как второе (Гавриил, Тит, Ермий) оставалось лишь своеобразным благочестивым придатком, данью памяти тому святому, на праздник которого они появились на свет [18]. Романовы, сделавшись правящим домом, вовсе не давали своим детям дополнительных христианских имен, однако отнюдь не возбраняли делать это своим подданным.
Во-вторых, что еще более существенно, крестильное имя, вопреки довольно распространенному в историографии взгляду на него, не будучи в полной мере публичным, не становится и тайным, сокрытым: в частности, люди, обладающие властными и имущественными привилегиями, манифестируют его в церковном строительстве, возводя храмы или хотя бы алтарные приделы своим личным патрональным святым. Здесь особенно наглядно проявляется, пожалуй, сходство правителей XI–XII столетия с государями XV–XVI вв. [19] Люди менее богатые и знатные ограничивались тем, что жертвовали в монастыри иконы и церковную утварь, несшие на себе изображения небесных покровителей, — тезок по имени, полученному в крещении, заказывали на дни