Очки: протереть, надеть, проверить посадку. Каждый шаг из раза в раз один и тот же. Ничего не менялось. Всё строго по правилам.
Потому что в хирургии нет места спонтанности. Спонтанность — это когда ты забыл проверить свёртываемость, а пациент истекает кровью тебе на ботинки. Хреново звучит, правда?
— Лёха, обработка.
Обработкой был йодопирон. В общем, простыми словами, это коричневая жидкость с запахом, который я в своё время описывал студентам как «запах больницы, только в концентрированном виде».
К нему можно привыкнуть, как и к запаху хлорки. Сначала он тебя раздражает, первую неделю, а потом его просто не замечаешь.
Следующим шагом были простыни. Лёха накрыл пациента, оставив только открытый квадрат брюшной стенки: от мечевидного отростка до пупка.
И… началось.
Я взял в руки скальпель, десятку. Сделал первый разрез: десять миллиметров, чуть выше пупка. Добрался до подкожки, фасции… затем в ход пошёл троакар. Короткий щелчок — и игла прошла через апоневроз в брюшную полость.
Всё шло так, как надо было… но это пока.
— Лёша, — я поднял взгляд на помощника. — Давай инсуффляцию.
Ответом был, как и всегда, короткий кивок, после чего живот Артёма начал раздуваться, увеличивая тем самым рабочую площадь для следующего шага.
— Давление? — спросил я.
— Двенадцать, — ответила Лиза.
— Лёша, камеру.
Ввёл лапароскоп. На мониторе тут же появился жёлтый жирок сальника, блестящая брюшина, тёмно-бордовая печень.
— Дополнительные порты. Десять и пять.
Щелчок, а затем ещё один щелчок. Диссектор в левую руку, зажим в правую.
— Осмотр поджелудочной, — только было сказал я, как тут же понял… всё хреново!
«Твою же мать, — пронеслось в голове. — Это будет сложно…»
Поджелудочная была в ужасном состоянии! Головка и тело железы — чёрно-зелёные, с участками некроза, окружённые мутным серозным выпотом. Парапанкреатическая клетчатка пропитана экссудатом с запахом, который я чувствовал даже через лапароскопическую камеру. Гнилостный, сладковатый, тяжёлый. Желчный пузырь вздут. Стенки желудка гиперемированы.
— Саня… — голос Лёхи показался мне взволнованным. — Александр Сергеевич, это… хреново!
— Я вижу.
— Может быть, конверсию?
— Не спешим. Сейчас начну…
В общем, начал некрэктомию. Диссектором аккуратно разделял сращения, вырезая мёртвую ткань кусочек за кусочком. Работа была очень нудной… даже не знаю, с чем её сравнить…
Ах да! Как будто я заполнял налоговую декларацию! Только с более высокими ставками… И если я ошибался в декларации, то получал штраф и недовольный звонок от инспектора. В этом же случае всё было куда хуже. Не дай бог, сделаю что-то не так, начнется перитонит, сепсис — и смерть.
В таком деле нельзя было торопиться.
Я убирал ниточку за ниточкой, каждый чёрный кусок в ирригатор… и время тянулось мучительно медленно. Глаза начали уставать, ибо моё внимание было только на мониторе. Где я медленно, методично убирал мёртвую плоть.
Даже не слышал гула аппарата, отвлекаясь только на телодвижения остальных. Лиза постоянно щурилась, Марина учащенно дышала, а вот Лёха уже вовсю крутил башкой, разминая шею. Это был признак того, что он тупо устал стоять в одном положении.
И тут случилось кое-что хреновое.
— Саня, это… глянь! Хвост! — негромко выпалил Лёха. Но тоном, который обозначил, что увиденное мне не понравится.
Я остановился, перевёл камеру на хвост поджелудочной. На первый взгляд всё было в норме: мягкий, желтоватый, продольный. А вот дальше, в толще некротической ткани, находился какой-то объект.
Я остановил диссектор и начал рассматривать эту хрень, комментируя вслух:
— Вижу объект, чёрный. Форма неправильная, с острыми гранями, размером примерно восемь на пять миллиметров.
А вокруг него была мёртвая ткань. Некротическая, но уложенная не хаотично, как это должно было быть, а радиально. Лучами, расходящимися от центра объекта. Как волны от камня в воде. Только камень был не в воде, а в чужом теле, а волны были из мёртвой плоти.
«Это ненормально!»
— Чё это? — Лёха думал, что я ему сразу же отвечу.
Но ответа у меня не было!
— Может, фрагмент какой-то? — Лёха пытался найти рациональное объяснение. — Шрапнель, имплант…
— Шрапнель в хвосте поджелудочной? — его предположение было максимально глупым. — Имплант? Ты серьёзно⁈
— Ну не знаю я, Саша! Может, проглотил что-то?
Я аж хмыкнул от новой бредовой версии:
— Через проток поджелудочной?
— Я предлагаю версии! А ты — нет!
Разумеется, не предлагал, потому что не знал, что это, но понимал: это нужно достать.
— Лёха, аспирационную иглу.
— Зачем?
«За шкафом, блин».
— Подцепить.
— Саня… — только было начал Лёха. — Александр Сергеевич, мы даже не можем описать предмет! А вы…
Он редко переходил на «вы», только когда очень сильно волновался или понимал риски.
«Я щас матом ругаться начну!»
— Саша! Иглу! Сейчас!
Хоть он и был недоволен моим приказом, но все же подал требуемое. Благо, не продолжил спорить, а то это было бы потерей времени.
Вскоре я ввёл иглу рядом с объектом и попытался подцепить, но… Игла скользнула! Этого не должно было произойти!
— Ерунда какая-то, — прошипел. — Лёша, дай щипцы Бэбкока.
— Саша…
— Щипцы! — я повысил голос.
И всё же он не посмел ослушаться. Подал щипцы, которыми обычно берут желчный пузырь. Я подвёл их к объекту, открыл, аккуратно захватил.
— Это объект…
И в этот миг кое-что произошло!
Всё перед глазами покраснело! Как будто краски заменили, оставив лишь алые! Цвет был похож на перитонеальный выпот при разрыве аневризмы, или же цвет сепсиса, цвет того, что хирург видит перед тем, как пациент умирает.
Белые стены — красные. Зелёная одежда — красная. Лица — красные. Всё!
Мониторы тут же запищали, руки Лёхи расплылись, стали раздваиваться, всё вокруг поплыло…
А потом я услышал смех.
Он звучал как будто бы вокруг меня. Я пытался мотать башкой, но всё вокруг плыло, а смех становился всё громче и громче…
В груди начало колоть, сердце бешено заколотилось, в пальцах началось покалывание, а после… Моё сердце сделало ещё один удар. Да такой мощный, что я будто бы чувствовал его в горле, в голове, в пальцах ног.
Затем второй удар, но уже совсем слабый и вялый.
«Фибрилляция… твою же…»
Щипцы выпали из руки. Колени подогнулись.
Последнее, что успел подумать: кому достанется мой