Поклажа у него оказалась неожиданно тяжёлой, потому что, когда два дня назад в полку стало известно, что майор Лунин собирается в Ленинград, ему со всех сторон стали приносить хлеб, банки консервов, кульки с пшеном, концентраты:
– Вот, товарищ майор, отвезите вашим родным…
– Да у меня нет там родных…
– Ну всё равно, кому-нибудь отдайте…
Все эти принесённые ему остатки пайков да свой собственный паёк за четыре дня вперёд Лунин сложил в два мешка, а мешки связал так, чтобы один висел на груди, другой на спине, и поклажа получилась такая увесистая, что даже он с трудом взваливал её на плечо. На командном пункте полка засел он с вечера, потому что Тарараксин сказал ему, что машины из тыла дивизии обычно проходят здесь на рассвете. Ложиться ему не хотелось, и он продремал всю ночь на скамейке возле жаркой печурки под звон телефонов, под раскатистый голос Тарараксина.
– Температура всё падает, майор, – говорил Тарараксин Лунину. – Ветер северо-восточной четверти, небо ясно. Вас на озере поморозит.
И действительно, когда часа за два до рассвета Лунин вышел из землянки поглядеть на звёзды, холодный воздух обжёг ему горло. Млечный Путь был отчётливо виден, каждая звёздочка мерцала отдельно. Снег звонко хрустел под ногами, треск деревьев в лесу можно было принять за винтовочные выстрелы. Лунин вернулся в землянку и сразу заснул, присев возле печки. Проснулся он, услышав громкий голос Тарараксина, спрашивающий:
– Ну как, майор, вы на этой поедете или будете ждать следующей?
Лунин вскочил.
– Конечно, на этой, – сказал он. – Она уже здесь? А чем она нехороша?
– Да тяжела очень, – сказал Тарараксин. – Снаряды везёт.
– Не всё ли равно! Мне лишь бы ехать.
Ему надоели все эти сборы и ожидания. Взвалив на плечо свои мешки, он торопливо вышел из землянки.
Холодное солнце только что встало над лесом, и снег так ярко сверкал разноцветными огнями, что Лунин зажмурился. Огромный «ЗИС» с невыключенным мотором стоял перед землянкой, дрожал и фыркал. Деревянные ящики заполняли весь его кузов. Радиатор его был укрыт и увязан тряпками, рогожами, рваным ватником. Маленький шофёр в громадных валенках нетерпеливо похаживал рядом и ёжился, весь в клубах пара. Круглое, очень юное лицо его было черно от мороза, мазута и копоти.
– Скорей, скорей, товарищ командир, – сказал он Лунину без особой почтительности. – Нет, мешки с хлебом в кузов нельзя, – стащат ещё. Давайте их сюда, в кабину. Уж как-нибудь поместимся…
Он насмешливо и с чувством превосходства смотрел на Лунина, который казался неуклюжим в своём светлом, чистом тулупе и в новеньких, необношенных валенках, только что со склада. Однако охотно и расторопно помог ему освободиться от мешков и расположить их в кабине.
– Нет, так нельзя их класть, – сказал он. – Так вы дверцу мешком загородили. А если прыгать придётся, как же вы дверцу откроете?
– Прыгать? – спросил Лунин.
– Ну да, если под обстрел попадём. Вот мы их здесь положим. Вы в эту дверцу прыгать будете, а я в эту…
Они уселись и сразу поехали. С грохотом покатили они по улице деревни. Над трубами изб уже стояли прямые, золотые от солнца столбы дыма, казавшиеся неподвижными. Вот и крыльцо столовой. Деревня кончилась. Потянулась узкая, извилистая лесная дорога между двумя рядами ёлок. Машина ходко шла по хорошо укатанному снегу, наполняя застывший в морозном воздухе лес лязгом и грохотом. Но сидеть было не совсем удобно: мешки мешали выпрямить ноги.
– Это и лучше, что неудобно, – сказал шофёр. – Не уснёшь. Некоторые шофёры подвешивают котелки в кабинах, чтобы стукали по затылку и не давали уснуть. Или винтовку за спиной приладят, чтобы врезалась в лопатки… На таком морозе всегда в сон клонит. На озере бело, ничего, кроме белого, не видишь, морозом прихватит – и засыпаешь. Словно колдовство.
– Вы с самого начала видели, как строили дорогу через озеро? – спросил Лунин.
– С самого начала никто здесь не видал. Самое начало в Москве было. Рассказывают, в Москву осенью затребовали все труды про наше озеро.
– Труды?
– Учёные. Всё, что написано. Ведь лёд у нас хитрый, подлый лёд, с ним без науки нельзя. В Центральном Комитете партии прочитали и сказали: строить. А уж дальше я всё сам видел – с ноября, когда озеро покрылось первым льдом. Провод через озеро перетянули, вешки на льду поставили – вот и вся дорога. Стали продовольствие в Ленинград перебрасывать – впряжётся красноармеец в салазки и волочит их на другой берег перед самым носом у немцев. За день перейти не успеют, куда там… так на голом льду и ночуют. Много ли на салазках перевезёшь!.. Вот как эта дорога начиналась.
– А когда же машины пошли?
– До машин ещё лошади ходили. В Кобону с железной дороги разными тропками непроезжими, потому что настоящих путей тогда не было, навезли продовольствия и пригнали лошадей. Стали лошадьми продовольствие на тот берег перевозить – машины ещё проваливались. Двинулись через лёд обозы. Я сам этих лошадей видел, когда в первый раз через озеро ехал. Прямо скажу, рисковое это тогда было дело – на машине по льду. Одна машина ничего, а плохо, когда получалась пробка и машины скоплялись. Лёд лопнет, и пока через трещину мост наладят, машин сорок наберётся. И вдруг весь лёд под всеми начинает оседать, и вода выступает и плещет по колёсам, и гружёные машины сами собой боком ползут к трещине, переворачиваются и проваливаются. А тут ещё немец заметит – и давай крыть! Вот когда страшно…
Они въехали в Кобону. Над старинным Круголадожским каналом стояла церковь, вокруг неё десятка полтора изб. Церковь была деревянная, старорусская, с зелёными луковками куполов. Избы из мохнатых от старости брёвен были большие, как строят на русском Севере, на высоких подклетях, в которых хранится рыболовная снасть, сбруя, картошка. Машина по мосту переползла через канал, и Лунин вдруг увидел груды ящиков и мешков, кое-как прикрытые брезентом и щедро посыпанные снегом. Они были очень высоки, эти груды, – выше изб и чуть пониже церкви. Никаких складских помещений в Кобоне, конечно, не было, и продовольствие, свезённое сюда для отправки через озеро, лежало пока под открытым небом. «Вот что немцы будут бомбить, когда подтянут сюда авиацию», – подумал Лунин.
Машина свернула за угол, вползла на последний бугор, и Лунин увидел перед собой всю ширь озера и бегущую по льду дорогу. Он невольно прищурился – так озеро сияло, сверкало, блестело на солнце нестерпимой своей белизной. Дорогу узнал он по веренице машин, тянувшейся до горизонта. Машина, в которой ехал Лунин, скатилась вниз по пологому склону, бревно шлагбаума проплыло над ними, и они покатили по льду.
Дорога имела в ширину метров пятьдесят, была хорошо укатана, вычищена и с двух сторон ограждена от заносов метровыми стенками, сложенными из снежных кирпичей. Пока они ехали лесом, погода казалась