Вообще людей, обслуживающих дорогу, было много.
Через каждые два-три километра стоял регулировщик, совсем как на каком-нибудь городском перекрёстке. У выкрашенных в белый цвет зенитных орудий бродили зенитчики. Сапёры поправляли стены из снежных кирпичей. Автоматчики в белых халатах гуськом пересекали дорогу и двигались по нерасчищенному льду куда-то к югу. Где живут все эти люди, где они спят, едят, отдыхают от мороза и ветра? Неужели вот здесь, на льду?
– А вон палатки, – сказал шофёр.
Лунин, вероятно, так и не заметил бы этих палаток, если бы ему не показали их. Белые, низкие, почти плоские, занесённые снегом, они сливались со снежной равниной. Но после того как ему показали, он быстро научился различать их сам – по коротким теням, которые они бросали на снег, по бегущим к ним по снегу тропинкам, по дымкам над ними.
– Землянок на льду не выроешь, вот так и зимуют, – сказал шофёр.
– А где же спят? Прямо на льду?
– Нет, зачем на льду. На еловых ветках. Там, в каждой палатке, весь пол поверх снега еловыми ветками выложен. Пока печка горит, в палатке тепло. Иногда даже просто жарко бывает, если ветер не очень сильный.
– А лёд под палаткой от печки не тает?
– Вот для этого ельник и кладётся, а то там всегда была бы мокрота. Я сам в этих палатках ночевал, когда пурга на озере заставала. Тут такие палатки есть, где тебя горючим заправят, и такие, где тебе машину подремонтируют. Всё продумано. А самые лучшие палатки – санитарные. Они первые на льду появились, когда ещё никаких других не было. В них замёрзших пешеходов отогревали.
– Пешеходов?
– Ну да, вначале, когда многие из Ленинграда пешком шли. Дорога тогда ещё едва намечена была, метелью её заметало, время года тёмное, рассветает на три часа в сутки – ну как тут не заблудиться! Вот заблудятся, разбредутся во все концы поодиночке, выбьются из сил, лягут – и конец. Санитары по ночам выходили на поиски, искали их по озеру и таскали в палатки обогревать. Я одну девушку знал, санитарку, здоровенную, она бывало за ночь человек двенадцать к себе в палатку приволочит. Принесёт на спине, положит возле печки – и, опять в темноту, в буран, шагать по льду, пока на другого не наткнётся. До сих пор на льду живёт. Я её недавно видел, хорошая девушка! Роста не очень большого, но такая широкая, крепкая…
Прямо перед собой Лунин всё время видел машину, гружённую морожеными бараньими тушами. Ничем не покрытые, лилово-рыжие, туши эти казались удивительно яркими среди белизны снегов. Машина с тушами то уходила вперёд метров на триста, то оказывалась совсем близко, и, глядя на неё, Лунин почему-то чувствовал сонливость. Шофёр давно замолчал и неподвижно смотрел перед собой. У Лунина слипались глаза, он с усилием открывал их, но через минуту они слипались снова. Правая нога его начала мёрзнуть, – вероятно, оттого, что мешки с хлебом мешали ему поставить её удобно. Он чувствовал, что надо передвинуть мешки и переставить ногу, но не хотелось двигаться, он всё откладывал и терпел.
Вдруг хрустнула, открываясь, дверца, и струя холода ворвалась в кабину. Мгновенно очнувшись от дремоты, Лунин увидел, что шофёр, не выпуская из рук руля и не останавливая машину, глядит через полуотворённую дверцу на небо. И сейчас же услышал певучее жужжанье самолётов.
– Наши, – сказал шофёр, не отрывая глаз от неба.
Лунин и сам уже по звуку моторов знал, что это наши.
Тени самолётов пересекли дорогу, побежали по снегу. Лунин приоткрыл свою дверцу и тоже глянул вверх. Шесть истребителей, сверкающих на солнце, двигались строем в морозной синеве, оставляя за собой длинные полосы белого пара. Это шёл Проскуряков со всем своим полком. И вдруг Лунин почувствовал нестерпимое желание быть там, вверху, в ветре, вместе с ними. Он огорчённо отвернулся и захлопнул дверцу.
– А немцы бомбят дорогу? – спросил он.
– А как же, – ответил шофёр. – Вон воронка, посмотрите.
Лунин увидел маленькую лунку во льду, огороженную деревянными козелками, и вспомнил, что они проехали уже несколько таких козелков. Он удивился. Ему казалось, что даже те мелкие бомбы, которые сбрасывают «Мессершмитты-110», должны были оставлять воронки куда больше.
– Мы их не особенно боимся, когда они бомбят, – сказал шофёр. – На льду бомбёжки совсем не такие получаются, как на суше. Здесь бомба пробивает лёд и уходит на дно. Видите, дырочка какая маленькая. Если она и взорвётся, так осколков совсем немного. Вот страшно, когда «Мессершмитт» начинает из пулемётов обстреливать. Он летит над дорогой и выглядывает, где несколько машин гуськом идут. Выглядит – и давай стрелять по передней машине. Ему главное – остановить переднюю машину: подожжёт её, или убьёт водителя, или заставит его из кабины выскочить. Чуть первую машину он остановит, все остальные собьются в кучу и тоже остановятся. Вот тут ему тогда раздолье: кружит и бьёт, кружит и бьёт. Шофёры бегут, но на льду всё плоско – куда спрячешься?
– Спрятаться тут мудрено, – сказал Лунин. – А часто немецкие самолёты стреляют по машинам?
– Раньше часто, а теперь реже. Стали сильно опасаться нашей авиации. Вот артиллерией бьют по дороге часто. В ясную погоду им с берега хорошо в трубу видно, что на дороге делается. Если пурги нет, редко спокойно проедешь, всякий раз под обстрел попадёшь.
– Значит, нам сегодня повезло, – сказал Лунин. – Пурги нет, а никто не стреляет.
– Нехорошо так говорить, – проговорил шофёр хмуро. – У нас ещё полдороги впереди.
Машина с бараньими тушами была легче и всё стремилась уйти вперёд, но мосты через трещины во льду мешали ей разогнаться, и они всякий раз заново догоняли её. Этих трещин, пересекавших дорогу, было довольно много, и Лунин всегда издали замечал их по клубам пара, крутившимся над открытой водой. Странно было видеть открытую воду в такой мороз; странно, что такой мощный ледяной слой внезапно лопался. Озеро продолжало жить подо льдом неспокойной, изменчивой жизнью, словно ледяной панцирь был слишком тесен для него и оно раздражённо разрывало его на себе. Через трещины были наскоро переброшены мосты из толстых, необтёсанных брёвен.
Лунин с любопытством разглядывал устройство этих мостов. На одной стороне трещины концы брёвен твёрдо вмораживались в лёд, а противоположные концы на другой стороне трещины лежали на льду свободно. Сделано это было, очевидно, для того, чтобы трещина могла суживаться и расширяться, не ломая моста. Медленно и осторожно проходили машины по шаткому бревенчатому настилу над чёрной дымящейся водой.
Лунина больше не клонило в сон. Ноги его замёрзли и болели, он всё время пошевеливал ими, ежеминутно меняя положение. Впрочем, не так уж они болели, чтобы по-настоящему досаждать, а просто ему теперь хотелось поскорее доехать. Как обычно бывает с путниками, перевалившими за половину пути, Лунин вдруг потерял любопытство к дороге и всей душой перенёсся к цели своего путешествия. Ему впервые с необычной ясностью представилось, что через несколько часов случится то, чего он так не желал и так желал, что он опять, после стольких лет, поднимется по той лестнице, войдёт в ту самую дверь и, может быть, узнает, наверное, даже узнает то, чего он так не желал и так желал узнать.
И когда он вдруг услыхал знакомый, унылый, противный визг летящего снаряда, он ничего не испытал, кроме досады, что обстрел может задержать их.
Шофёр, несмотря на всю свою бывалость, отнёсся к обстрелу далеко не равнодушно. Лицо его несколько побледнело, и пятна грязи на щеках стали заметнее.
– Если к нам в кузов попадёт, в Ленинграде услышат, – сказал он, нервно усмехаясь. – Вот будет музыка! До самого неба.
Он теперь старался