А чем на деле может быть полезен Эльнур? Вербовка? Его психотип, который Фардин уже успел для себя определить, не слишком подходящий. С одной стороны он готов и умеет подчиняться, привык к этой модели поведения с детства, с другой стороны — труслив и безынициативен. К тому же его отец не станет с ним откровенничать о делах СГБ, а шпионаж за папашей, скорее всего, быстро вскроется.
Захват в заложники — слишком грубо. А вот скомпрометировать парня, начать шантажировать отца и таким образом вынудить работать в пользу чужого государства — это да. Однако насколько он дорожит сыном и на что готов пойти ради него?
Но время, время… Фардин физически чувствовал, как оно истекает, убегает, улепетывает. Он все время видел его «спину» перед собой, «спину», состоящую из шестеренок, идеально подогнанных друг к дружке, промасленных, не отстающих и не спешащих. Порой оно работает на противников, неумолимо и неподкупно.
Все, что знал на данный момент, Фардин передал связному. Он считал необходимым теперь почаще информировать Центр. В любую секунду все может измениться.
В своем сообщении в Центр Фардин настойчиво предлагал обратить взор на Азербайджан, поскольку очень велика вероятность, что Баку вмешается, так или иначе, в назревающие беспорядки. Их отношение и влияние на иранцев азербайджанского происхождения, связанных родственными узами, будет сродни керосину, который подливают в костер. Если взбунтуются азербайджанцы Ирана, не склонные к открытым выступлениям и агрессии, спровоцированные чем-либо, тогда власти Ирана не справятся. Провокацию устроить не так уж сложно. Достаточно вбросить фальшивку о том, что МИ массово арестовывает азербайджанцев и пытает. И поверят, и выйдут на улицы, а, встретив жесткий отпор силовиков, лишь усилят натиск. Будет бойня.
Фардин уже знал месяц, на который намечено начало событий, предполагая, что речь идет о двадцатых числах. Большинство мятежей и искусственных революций планируют на конец года намеренно. Мировая общественность в подготовке к празднованию Нового года, а католики еще и к Рождеству — за неделю до Нового года, не обрушится с комментариями, критикой, не станет собирать заседания, а после новогодних и рождественских каникул уже и не вспомнит, что существовала Исламская республика Иран, а появится другое государственное образование, полностью управляемое извне.
Кроме того Фардин предположил в своем сообщении, превратившемся в аналитическую записку, что Роджер, упомянутый Мамедовым, — это Д’Ондре, и отсиживаться в ОАЭ он не станет. Ближе к событиям переместится либо в Ирак, либо в Азербайджан. Сильные позиции у ЦРУ в обеих странах, но Баку предпочтительнее.
Основную ставку американцы и иже с ними делают на азербайджанских сепаратистов. Возможно силы ДАИШ, уцелевшие в Сирии, через Ирак перенаправят в Иран. Рауф знакомил Фардина с несколькими парнями, повоевавшими в Сирии.
Переезд Д’Ондре поближе к Ирану будет означать, что очередная «цветная» революция вот-вот стартует. Залп «Авроры» не прозвучит, просто такие, как Рауф, в разных городах Ирана получат сигнал к началу. По телефону, по интернету.
Благодаря некоторым компьютерным программам даже обыватели довольно легко обходят препоны и пользуются «Фейсбуком», запрещенным в Иране. А уж если дело касается контрабандистов, уголовников, оппозиционеров, то у них тем более не возникает препятствий.
С новоприобретенной книгой «Сравнительная биохимия водорослей» Фардин вышел из книжного с довольной физиономией человека, который давно мечтал узнать о сезонном изменении химизма водорослей и теперь, вернувшись домой, наконец прочтет об этом.
Домой он, правда, не пошел. Все чаще проводил вечера у Симин. После того ночного телефонного разговора с ней что-то изменилось. Даже ее брат стал смотреть на его появление в неурочный час с удивительной для мусульманина лояльностью.
Фардину пришла в голову крамольная мысль, что никакой он не брат, либо, что тоже возможно, она имеет авторитет в семье из-за своей популярности в мире искусства, а как следствие, финансовое благополучие позволяет ей содержать брата с семьей, и он воздерживается от комментариев по поводу ее личной жизни.
Фардин тешил себя надеждой, что нравится ее брату. Человек не слишком молодой, хорошо образованный, ученый… Как он может не вызывать симпатию?
Оставшись вдвоем, Фардин и Симин подолгу сидели обнявшись на деревянном диванчике в ее мастерской. На мягких подушках с шелковыми наволочками, диковинно расписанным самой Симин. Верхний свет не горел, лишь бра за изогнутой спинкой дивана, от которой сладковато пахло сандалом. Даже запах масляных красок не забивал этот тонкий древесный аромат.
Они молчали. Ночь накрывала Тегеран, осенняя, уже почти зимняя. Фардину хотелось впасть в спячку, как зверю, как медведю забиться в берлогу вместе с Симин, и чтобы про них забыли. Он вел мысленный диалог с ней, рассказывая все, о чем никогда никому не расскажет. Симин, возможно, делала то же самое. Молчаливая исповедь.
После того ее ночного звонка, дней через пять, в субботу, в первый же рабочий день недели, его вызвал Камран. Вдруг медоточивым голосом стал расспрашивать о здоровье, о том, как доктору Фирузу работается на новом месте, всем ли он удовлетворен?
Настороженный Фардин связал эти экивоки с вмешательством тех, кто стоит за Симин.
Любое внимание к своей персоне он воспринимал как сигнал тревоги и благодарности к Симин не испытал. Сладкие речи Камрана непременно обернутся новой удушающей волной проверок.
Он стал проверяться с удвоенной энергией. Вот и в этот раз, возвращаясь от Симин, расслабленный и поглощенный лирическими мыслями, около своего дома Фардин все же сосредоточился.
Припарковав «Пейкан» привычно на соседней улице, он заглушил двигатель. Мотор урчал, остывая и все еще источая тепло.
Фардин внимательно разглядывал улицу через лобовое стекло и через зеркала заднего вида, опустил стекло, прислушался, ощущая, как щеку холодит декабрьский ветерок. Температура около нуля, а то и легкий минус. Точал со снежной вершиной белым призраком парит над городом…
Проезжали редкие машины. Из темноты салона Фардин провожал их взглядом и редких пешеходов. Наконец, он решился выйти, закурил, обошел вокруг «Пейкана», попинал колеса. Ему не хотелось идти домой. Он не испытывал прежнее чувство пусть и мнимой, но безопасности — ни в городе, ни дома, ни на работе…
Кубы со стеклянной передней гранью, из которых состоял дом, виднелись издалека, теплились светом. Фардину показалось, что и в его окне отсвет, словно на кухне или в коридоре (в глубине квартиры) включена лампа. Он убедил себя, что это отблеск от уличных фонарей, но замедлил шаг.
Метка около пожарного шкафа, находившаяся на пути